Убийственное Рождество. Детективные истории под ёлкой - Николай Свечин

Ямщик остановил тройку, выпуская седоков, а потом повел ее к конюшне.

— Это и есть замок? — спросил Скопин, остановившись у елки.

— Он самый, — ответил Смеляков. — Прадед покойного Афанасия Григорьевича выстроил еще при Елизавете Петровне. Служил по дипломатической части, да был отставлен. Говорили — за растрату, да, если честно. Большой англоман. Имел средства. Тут у Тюленевых родовое гнездо.

Смеляков говорил быстро, стараясь угодить приезжему следователю:

— Но когда государь дал крепостным волю… В общем, на втором и третьем этажах больше не живут. Там печи плохо греют. Вся жизнь, если честно, теперь внизу. Прислуги мало осталось, не то, что прежде, когда я мальчиком был. Вы заходите, я вас в гостиную проведу. Там камин даже есть, все честь по чести! Гобелены. Наборные панели. Кресла. Поминок не будет — кому поминать-то? Я, если честно, один и был — сосед да друг Афанасия Григорьевича.

— Которого убили, — уточнил Скопин.

— Зарезали.

— Кто?

— Местный. Из села.

— Почему?

Смеляков остановился и даже снял пальцы с дверной ручки.

— Девку видели, которую Агнесса Яновна мутузила? Любаня, горничная. Парень тот, Прошка, если честно, был ее ухажером. Он с другими ребятами колядовать сюда пришел. Ну, пока дружки его пели да плясали, Прошка в дом проник. Но напоролся на майора. А майор — он строгий… был. За ружье сразу! Тот и зарезал. Приехал становой пристав Метелкин, быстро разобрался и парня увез в Кунгур, в кутузку. Вот и вся история, если честно.

Смеляков распахнул дверь.

— Вот скамеечка, валенки скидывайте. И давайте вашу шубу — мы ее тут повесим.

У Скопина под шубой оказалась еще и черная судейская шинель. Он снял и ее, достал из сундучка довольно старые туфли, обулся.

— Пойдемте!

Смеляков подбросил дров на угли, и камин быстро разгорелся. Они сели в кресла.

Над каминной полкой с непременным зеркалом и подсвечниками висел портрет майора Тюленева — написанный, вероятно, самоучкой из Кунгура или Екатеринбурга. Майор был нарисован в рост, но смотрел не прямо, а в сторону. Пока Скопин рассматривал портрет, Смеляков косился на незваного гостя. Грубо связанный морской свитер с заплатами на локтях, старые форменные брюки. Давно не стриженные темные волосы с обильной проседью курчавились, лицо не знало бритвы уже несколько дней. Но главное — глаза. Карие, сосредоточенные, как будто сыщик все время о чем-то тревожно думал. Серьезные глаза.

Скопин достал из кармана штанов маленькую черную трубочку и кисет. Неторопливо набил табаком, потом присел на корточках у камина, щипцами взял уголек и раскурил. Огляделся, приметив и готическую архитектуру большой гостиной, и ее неухоженность, и запустение.

— Что ищете? — спросил Смеляков, видя, что Скопин оглядывается.

— Хозяйка где?

— Будем надеяться, уже спать легла. Вы не беспокойтесь, Любаня вам постелит в гостевой комнате. Я сам в ней оставался. Там, если честно, раньше дочка жила, Ирина, стало быть, Афанасьевна.

— Дочка?

— Она давно уехала. Мамаша отправила ее в Екатеринбург с глаз долой.

— Невзлюбила?

— Она никого не любит. Гордячка. Полька.

— Полька?

— Да! Майора угораздило на польке жениться. Правда, это без меня было, если честно. Я по ранению в отставку вышел и в родные места вернулся. А потом уже и Афанасия Григорьича в голову шрапнелью… Очень плох был, говорит. Да что был! Он и остался! Вернее… правда, уже — был. Выпить хотите? Помянете дружка моего?

— Конечно.

— Тут у Афанасия за горкой была бутылочка припрятана… А, вот она!

Он снял с горки пару красивых стаканов и разлил ром из бутылки.

— Не чокаясь.

Они выпили.

— Ну вот, как ранило его, жена решила привезти его сюда, в родовое гнездо.

— Почему?

Смеляков вздохнул и снова разлил ром из бутылки по стаканам.

— Я так понимаю, не ради него, а скорее ради себя, если честно. Спрятала она его здесь.

— Изуродовало при ранении?

— Не то чтобы изуродовало… Нет, похудел только очень. Хуже другое. Память у него отшибло.

— Совсем?

— Поначалу, говорит, даже имени своего не помнил. Жена с ним сидела постоянно, разрывалась между мужем и дочерью. Начал Афанасий Григорьевич поправляться, вот только с памятью у него… провалы были. Ну и нервный стал очень, если честно. Я же говорю — когда парни из села пришли колядовать — сразу за ружье!

— Охотник? — спросил Скопин.

— Какое! У Тюленевых всегда в доме оружие было. Места тут довольно глухие, вы и сами по дороге видели.

— Не видел, — сказал Скопин, выпуская дым. — Снег шел.

— А, ну да! Дед его, покойник, в этом замке все Пугачевское восстание пересидел. Когда башкиры шли, все село сюда прятаться прибежало. Пустил, хоть и отговаривали его тогда — мало ли крестьян к бунтовщикам в те годы перекинулось — своих же бар вешали да ­жгли. Но тюленевские мужики не сплоховали. Оно и понятно — село большое, зажиточное. Не то что наши мужики — дом моего деда спалили и с башкирами ушли. Хорошо мои тогда в Петербурге у родных гостили. Пережили вдалеке-то.

Они снова выпили.

В дверях появилась Агнесса Яновна. Она с неудовольствием посмотрела на мужчин.

— Пал Петрович, а тебе не пора ли домой? — спросила майорша. — Или ты тут Рождество проведешь?

Смеляков вздохнул и поднялся из кресла.

— Простите, заболтался. Пойду.

Агнесса пропустила его в дверь и теперь смотрела на Скопина.

— Я еще посижу тут, — сказал сыщик, не обращая внимания на ее недовольство.

— Ну, сидите.

Майорша ушла.

Скопин налил себе рому, вытянул ноги к огню и, сунув в рот свою трубочку, уставился на портрет покойного майора.

Выезжая из Москвы, он не думал, что дорога будет такой долгой и унылой. Ему советовали добираться до Сахалина морем — до Одессы, а оттуда на пароходе, но Иван Федорович решил, что почтовыми получится быстрее.

Быстрее? А каторжане вообще шли пешком. Даром, что не зимой — отправлялись по весне, когда тракт подсыхал. Но и так говорили, что партия добиралась до места дай бог в две трети от тех, кто выходил. А ведь мог бы и сам вот так, гремя кандалами, брести, чувствуя, как ветер холодит выбритую половину головы. Да уберег начальник, прокурор Шуберт-Никольский, отправил на каторгу не ссыльным, а посыльным.

Скопин отпил из стакана. Завтра снова в путь, подумал он с раздражением, в бесконечный путь сквозь все разновидности великой русской пустыни — степной, лесной, водной, человеческой, где даже вдоль столбового тракта жизнь — только в городах и окрест, но от деревни до деревни, может, день, может, два, а то и три дня пути.

Конечно, история с зарезанным майором — хороший повод устроить привал. И завтра он никуда не поедет. И Сахалин подождет, никуда не денется. Скопин еще выпил, чувствуя, как скорлупа оцепенения трескается и он смотрит на открывшийся вид привычным внимательным взглядом. Итак, портрет…

Он просидел еще с полчаса, попивая ром и покуривая трубку, пока в полутемную гостиную не заглянула Любаня.

— Я вам постелила, — сказала девушка. — Спать пойдете?

Ей было не больше семнадцати — как многие крестьянки, невысокая, да коренастая, крепкая, как репка. Наверное, бабка с башкиром подгуляла да оставила внучке чуть раскосые глаза на скуластом обветренном лице. Из одежды — длинная рубаха да накинутый на плечи платок —