Убийственное Рождество. Детективные истории под ёлкой - Николай Свечин

— Да. Идем. — Скопин встал, сунул трубку в карман и, прихватив с собой бутылку и стаканы, пошел за девкой по темному коридору.

Комната была небольшая, оклеенная бумажными темно-зелеными обоями, с занавешенным окном и большой железной кроватью с высокими набалдашниками. Верно, для полога летом — чтобы мошкара не мешала. У окна стоял небольшой письменный стол и стул с подушкой на сиденье. Рядом с дверью — массивный гардеробный шкаф с большим, в рост, зеркалом. В комнате было тепло. Скопин сел на кровать и посмотрел на Любаню. Она стояла у двери, опершись на косяк плечом, не уходила и смотрела прямо на него.

— Тебя Любаней зовут?

Девушка кивнула.

— Еще чего надо? — спросила она. — Грелку принести?

— Нет. Давай выпей со мной. Помяни хо­зяина.

— Ну, если только чуть-чуть. — В ее голосе Скопин сразу различил простонародное кокетство — так кухарки завлекали приглянувшихся дворников или мастеровых.

— Садись рядом.

Он налил в стаканы ром. Девушка приняла стакан и выпила залпом, чуть не поперхнувшись.

— Теперь расскажи.

— Что?

— Как хозяина убили.

Она отвернулась, будто поправляя краешек одеяла, потом спросила глухо:

— А что рассказывать-то?

— Правду.

Любаня махнула рукой.

— Нечто вам Пал Петрович не рассказал?

— Давай говори, — потребовал Скопин, — с чего это хозяйка на тебя набросилась — там, у могилы? Ты с майором спала?

Девка искоса посмотрела на него.

— Ладно, налей еще.

Выпив, Любаня задохнулась, зажала рот рукой, посмотрела следователю прямо в глаза.

— Ну да.

— Зачем? У тебя же парень в селе.

Девка презрительно фыркнула.

— Прошка Жмыхов? А на кой он мне? Замуж за него? Чтобы коров доить и на сенокосе граблями махать? Не, я деревенской бабой быть не хочу. Не к этому привыкла.

— Давно тут при господах?

— Мамка моя еще служила. И я сызмальства. Как хозяин раненый вернулся — в горничных. И у дочки его.

— И у хозяйки?

— Нет. Эта к себе в комнаты никого не пускает. Сама прибирает.

— Сама? — Скопин откинулся на горку подушек.

— Злая она, — вздохнула Любаня, — потому я к Афанасию Григорьичу и пристала. Чтобы защитником был.

— Защищал?

— А то!

— С головой у него, говорят, было не в по­рядке?

Девка кивнула.

— С головой — да.

— А с остальным?

Она усмехнулась.

— А с остальным — в порядке! Мне было четырнадцать, как хозяин меня в погребе прижал. Он говорит — ты, Любанька, никому не говори, мол. Я, говорит, со своей женой давно уже не сплю. Ты, говорит, ко мне заглядывай иногда. Будут тебе и ленты, и сережки.

— Дарил?

— Дарил! Только я прятала.

— А что в тот вечер было, когда парни из села на колядки пришли?

Любаня сгорбилась и как будто стала еще меньше ростом. Платок ее съехал на спину, открыв русые густые волосы, заплетенные в толстую косу.

— Плохо было. Хозяйка-то все про нас с Афанасием Григорьичем знала. Уже давненько знала. Поначалу вроде как и внимания не обращала, а в тот день поймала меня в зале и говорит — сама не уйдешь, я тебя вышвырну. И давай ругаться. Я послушала-послушала и к хозяину побежала в ножки кланяться. А он сидит в кабинете и пишет что-то. Раньше он все гулял, да песни слушал, или книжки читал. А тут вдруг начал писать — целые кипы бумаги исписывал…

— Что писал?

Любаня рассмеялась.

— Да мне откуда знать? Я ж грамоте не умею.

Она уже сильно опьянела, непривычная к крепкому рому.

— Дальше рассказывай, — потребовал Скопин.

— Ну… Прибежала к хозяину, он мне — отстань, мол, занят. Ах, думаю, старый хрен, я тебя растормошу! Ну, на нем халат был теплый да штаны… Вот я рядом присела, руку ему в штаны запустила — о, гляжу, он перышко-то в стаканчик бросил, на спинку стула откинулся, запыхтел да по голове меня гладит.

Скопин кивнул и налил еще рому. Любаня посмотрела в свой стакан.

— Да ты споить меня хочешь, злодей, — хихикнула она. — Что, а?

— Говори, дальше что было.

— Тут под окнами ребята сельские шуметь начали — колядовали. Хозяин вмиг разозлился да кинулся прочь. У него оружейная комната есть, там, дальше по коридору. Я было за ним…

Скопин взял у нее из руки стакан и поставил на стол. Потом сел, обхватил плотно и подтащил к себе.

— Что это ты? — с наигранным испугом пробормотала пьяная Любаня.

— Значит, хозяин побежал за ружьем…

— Ну да. Слышу — кричит им с крыльца, гонит. Я уж собралась уйти, а в окошко — тук… снежком. Выглядываю — а там Прошка мне машет, мол, зовет поговорить…

Скопин стянул с ее плеч платок и начал мять через рубашку небольшие крепкие груди. Любаня задышала чаще, голос ее начал срываться.

— А ты? — спросил Скопин как ни в чем не бы­вало…

— А что я… Я ему показала, иди, мол… Хозяин-то уже вернуться должен был… Да погоди ты…

Она приподнялась на кровати, ухватила за подол рубашку и быстро через голову стянула ее. Ее тело было белым, только лицо и кисти рук — темные. Скопин снова обхватил ее за талию и повалил рядом прямо на одеяло. Потом скинул свитер и начал расстегивать ремень.

— Ты давай рассказывай, — потребовал он, снимая штаны, нависая над девкой.

— Значит, жду его, жду, хозяина, то есть, а он не идет…

Сыщик хлопнул ее легонько по ноге. Любаня тут же развела колени. Скопин лег сверху, сунул руку между бедрами, примерился.

— А Прошка где был в этот момент? — спросил он.

— Не знаю… — пробормотала Любаня, обхватывая руками его плечи. — Я от окошка ушла. Потом слышу… кричат…

Тут она сама коротко вскрикнула, потому что Скопин принялся за дело сразу в полную силу, изголодавшись в дороге по женщине.

— Тише ты, — прикрикнул он. — Весь дом перебудишь!

Любаня зажмурила глаза и коротко кивнула. Она старалась не шуметь и даже прикусила ладонь. Кровать предательски скрипела и скрежетала, но Скопину было уже все равно. Одеяло скомкалось под Любаней, ее голова едва не упиралась в железные прутья спинки кровати. Она кусала губы и крепко цеплялась короткими грубыми пальцами за его спину. Наконец глаза девки приоткрылись, но тут же закатились — только белки сверкнули полумесяцами. Ее бедра свело судорогой, потом снова и снова. Скопин вошел глубоко, насколько мог. С хищным выражением лица он смотрел на то, как исказилось лицо девки. Потом высвободился и лег рядом.

— Понятно, — произнес сыщик, отдышавшись.

Они лежали, укрывшись одеялом. В доме было тихо, за окном — черно. Скопин смотрел на свечку, зажженную им минуту назад. Любаня прижималась к нему жарким размякшим телом.

— Сживет меня теперь хозяйка со свету, — сказала она.

— Иди в село, живи там.

— Нельзя. Меня Прошкины сестры убить грозятся. Они все там, Жмыховы, бешеные. Лучше ты меня забери в Кунгур.

Скопин помолчал. А потом признался:

— Я в Кунгуре не останусь, дальше поеду.

— И я с тобой!

— Я на Сахалин еду, — сказал Скопин после паузы.

Девушка приподнялась на локте.

— На Сахалин? Там же каторга.

— Надо.

Но ей на Сахалин было вовсе не надо.

— Ты что, на каторгу поедешь? Служить там будешь?

— Нет. Заберу с Сахалина одного человека — и обратно в Москву.

Немного помолчав, Любаня снова