Убийственное Рождество. Детективные истории под ёлкой - Николай Свечин

Раздался первый звонок.

— Что встал, как столб соляной? Пошли в твою ложу, раз приперлись, — велела ему Прасковья Матвеевна.

К удивлению Модеста Митрича, приглянувшаяся ему крестьянская семья на четвертый ярус подниматься не стала, а вместе с ними свернула на третий и зашла в ложу, соседнюю с той, что он снял.

Демьян из окон театра увидел, как Крутилин садится в сани. Дав ему отъехать, попытался выйти из театра, но его остановил городовой:

— Нельзя. Начальник сыскной приказал никого не выпускать до его приезда.

— Я сам из сыскной, — Демьян вытащил удостоверение, которое забрал у Новоселова. — Не знаешь, куда шеф направился?

— В нашу часть. В театре преступники, которые вашего товарища убить пытались. Так что, друг, раз ты здесь, помогай. Мне одному не справиться, ежели бандиты решат сбежать.

— Я сейчас, через пару минут вернусь. Только жену предупрежу…

Как только в зале погас свет, Володя стал проситься в уборную.

— Хорошо, иди, но учти — останешься без ужина, — сказала ему мать.

— Почему?

— Думаешь, ты самый хитрый? Думаешь, я такой, как ты, не была? Слушай лучше пение.

Лавровская и впрямь пела замечательно. Только Володе было не до нее. Он пытался решить сложнейший вопрос, что лучше: обмануть приятеля или остаться без ужина. Поесть он любил, потому в итоге выбрал первый вариант.

Демьян вошел в ложу, сел рядом с братом.

— Пора тикать. Крутилин нас открыл.

— Быть того не может.

— У нас несколько минут. Скоро подъедут городовые из Казанской части. Пойдем.

— А жены, дети?

— Не боись. С нашими деньгами еще лучше заведем.

— Я Нинку люблю…

— Хорошо, выпишем тебе Нинку, когда личины переменим. Пошли.

— Папенька, папенька, — Никитушка решил апеллировать к Модесту Митричу, потому что отказов от него еще не получал. А ежели его папенькой обозвать, он вообще таял. — Хочу ­пи-пи.

Верейкин сразу поднялся.

— Куда? — спросила спросонья Прасковья Матвеевна.

Контральто Лавровской упорно загоняло ее в сон.

— Мальчик хочет в отхожее.

Они столкнулись в кругообразном коридоре.

— Гляди-ка, сынок Крутилина, — показал пальцем на Никитушку Козьма. — Помнишь, на шею ему бросился?

— Берем мальца с собой, — с ходу решил Демьян. — Если Крутилин уже прибыл, без его сынка не прорвемся.

Модест Митрич попытался оказать сопротивление, но получив от Козьмы удар в живот, согнулся и упал.

Когда Корытовы свернули на лестницу, Верейкин с большим трудом поднялся. Держась за стенку, дошел до ложи, которую абонировали Корытовы. Остановившись, пару раз глубоко вздохнул, чтобы прийти в себя, потом открыл дверь. Возле входа копошились две самые младшие их дочки, с виду по пять или шесть лет. Видимо, контральто Лавровской их тоже не заинтересовало, и матери разрешили им тихонько поиграть. Схватив девочек под мышки, Верейкин выскочил из ложи.

Спустившись вниз, у дверей из театра Корытовы увидели Крутилина с городовыми, которых отрядил пристав 1-го участка Казанской части. Заметив преступников, полицейские вытащили револьверы и направили на них. В ответ Козьма Корытов продемонстрировал свое, вернее, украденное у Новоселова, оружие.

— Башку ему прострелю, — пообещал он, наводя ствол на Никитушку.

Преступники спустились вниз.

— Иван Дмитриевич, дозвольте-ка пройти, — улыбнулся Крутилину Демьян.

Начальник сыскной от ужаса зажмурил глаза. Эх, права была Геля. Утро вечера мудреней. Не надо было впопыхах пытаться задержать грабителей. Ничего в них святого. Ребенка готовы убить. Его ребенка.

— Папенька, папенька, — крик Никитушки вернул Крутилина к действительности.

— Отпусти сына, — прохрипел он.

— Отпустим, но потом! Сейчас мы выйдем и ­уедем. А преследовать нас ты не станешь. И тогда сына твоего оставим на одной из почтовых станций. Попросим, чтоб тебе оттуда телеграфировали, — диктовал свои условия Демьян.

— Опустить оружие, — скомандовал городовым Крутилин.

И тут откуда-то сверху раздался крик Верейкина — он поднял за косы дочек Корытовых и опустил их в проем лестницы:

— Отпустите Никиту, или скину их вниз.

Козьма отвел револьвер от Никиты, чтобы нацелиться на Верейкина. Этой секунды Крутилину хватило, чтобы сразить его наповал.

Демьяна доставили в Казанскую часть. Иван Дмитриевич приехал следом. Его трясло, и вовсе не от холода. Душа в пятки ушла, когда увидел наведенный на Никитушку револьвер. Пристав 1-го участка предложил водки, Крутилин с благодарностью кивнул. После третьей рюмки дрожь прошла, лицо порозовело:

— Пойдемте-ка допрашивать вместе, — предложил он приставу. — В одиночку боюсь. Могу сорваться.

— Понимаю, Иван Дмитриевич. Не дай бог никому оказаться на вашем месте.

Учуяв от полицейских пары алкоголя, Демьян попросил налить и ему:

— Брата потерял. Помянуть надо. Всю жизнь вместе провели. Его Бог силушкой наделил, а меня умом. Вот и дополняли друг друга.

Пристав вопросительно посмотрел на начальника сыскной. Крутилин кивнул — пусть выпьет, ежели просит.

После выпитого стакана Демьян стал рассказывать:

— Землю помещик выделил общине самую никудышную. Наша семья прокормиться с надела не могла. Потому мы с братом и уехали в Питер. Много занятий перепробовали: и на фабрике спину гнули, и в строительной артели, и на Калашниковой бирже крючниками. Потом нанялись извозчиками. Тоже не сахар, большая часть заработанного уходила хозяину кобылы и ей на прокорм. Еле-еле сводили концы с концами. Однажды у Николаевского вокзала ко мне подошел знакомый лихач с предложением:

— Не хочешь за меня в участке отсидеть? Подрался я пару дней назад, помощник пристава составил протокол. Сегодня повестка пришла к мировому судье. Недельку-другую точно присудят. Это ж сколько денег я не заработаю! Давай-ка я за тебя буду хозяину выручку отдавать, а тебе по пять рублей за каждый день отсидки заплачу. Тебе и делать ничего не надо, только именем моим у судьи назваться.

Предложение было щедрым, конечно, я согласился. И мировой судья за пять минут приговорил меня к двухнедельной отсидке. Получив на руки решение, я отправился в Съезжий дом. Там в камере обнаружил земляка, Лешку Кадина. Мы с ним сразу сдружились. Он рассказал, что промышляет воровством в банях. Похищенную одежду старьевщикам сдает, деньги само собой присваивает, а вот драгоценности продает знакомому ювелиру.

— На рыжевье[53] нашего брата и ловят, — объяснил он. — Перемыть[54] его сложно, барыги берут задешево, а ежели сам сдашь в ломбард — точно схлопнут. Фраера[55] и сами по ломбардам рыщут, и зухеры[56] в них часто наведываются. Потому я с ювелиром знакомство и свел. Сдаю ему ценности, золото он переплавляет, а камушки в другие изделия вставляет. И ему хорошо, и мне.

Этот разговор и натолкнул меня на мысль. Ведь почти в каждой церкви имеются иконы с обвесами. А охраны, особенно в селах, в храмах нет. Грех, конечно, церкви грабить. И грех большой. Но ежели не грешить, решил я, всю жизнь придется с хлеба на воду перебиваться. Козьма меня поддержал. Первую церковь мы после Пасхи обнесли.

— Где? — уточнил Крутилин.

— Неподалеку от Питера, станция Любань. По чугунке туда приехали, пошатались до темноты, в полночь забрались в храм, в четыре утра сели на обратный поезд. Прямо с вокзала пошел я к Змеевскому. Сказал, что от Лешки и такую же надобность имею. Он кивнул. Я развернул узелок с добычей. Геркулан аж присвистнул:

— Я-то думал, как у Лешки, парочка колец. А здесь добыча