Убийственное Рождество. Детективные истории под ёлкой - Николай Свечин

— Жду вас с самого утра, — вместо приветствия сообщил ему отец Вениамин. — «Рожественская икона» еще вчера вечером сообщила, что «Знамение» нашли.

— Я думал, шутите, сказав, что икона с вами разговаривает, — признался Иван Дмитриевич, вынимая из мешка икону.

— А она не разговаривает. Мы с ней, словно прожившие долгую жизнь супруги, понимаем друг друга без слов. Я ведь в Булатово уже сорок третий год служу, — отец Вениамин поцеловал «Знамение». — Вот ты ко мне и вернулась.

— «Знамение» тоже с вами общается?

— Гораздо реже, чем «Рождество». А теперь, извините, мне пора на вечернюю службу. Встретимся уже после Нового года, дорогой Иван Дмитриевич. В уходящем году остальные украденные иконы вы не найдете.

И, благословив на прощание, священник ушел.

На Новый год Крутилин пригласил к себе чиновников сыскной. Самый пожилой из них — Василий Петров — явился с супругой, так что и Ангелине было с кем поболтать за праздничным столом. Основным на нем блюдом был традиционный для Васильева вечера[51] молочный поросенок. Сперва пили шампанское, потом водку. После полуночи мужчины устроили маскарад — бегали наверх, в сыскной гардероб и спускались каждый раз в новом обличии. Особенно хорош был Яблочков, он даже голос умел менять.

Разошлись под утро. Проснулись Крутилин с Ангелиной в пять пополудни.

— Ой! Надо срочно собираться.

— Куда? — спросил, зевая, Иван Дмитриевич.

— Ты опять забыл? Сегодня прощальное представление госпожи Лавровской.

— Снова «Горе от ума» придется смотреть? — ужаснулся Иван Дмитриевич.

— Это у тебя горе от ума. Госпожа Лавровская — певица!

— Так мы в кафе-шантан идем? — обрадовался Крутилин.

— Нет! В театр. На сей раз в Мариинский.

Когда Иван Дмитриевич с Ангелиной вылезли из саней, начальника сыскной окликнули:

— Ваше высокоблагородие!

Крутилин обернулся и увидел извозчика-афериста, только что высадившего своих клиентов. Не будь с ним Ангелины, послал бы его куда подальше. Но при даме пришлось ответить вежливо:

— Чего тебе?

— Нашел я вашего чиновника. В больничке он, без памяти лежит. Оказывается, в ту ночь, когда его возил, ему по башке чем-то вдарили… Спасибо, грамотные люди подсказали, где его искать. Они в газете прочли…

— Постой, постой. Так это ты Новоселова на Святки возил? Куда?

— Сперва извольте рассчитаться. Два с вас ­рубля.

Крутилин торопливо отсчитал мелочь.

— Посадил его на Староневском, высадил на Подольской. За господином в енотовой шубе чиновник ваш следил.

Иван Дмитриевич тут же вспомнил лавку Змеевского и вешалку, на которой висела подобная шуба.

— Господин тот в двухэтажный дом зашел. А мы мимо него до перекрестка Подольской с Малым Царскосельским проехали. Там ваш чиновник вылез и велел ждать его на Загородном.

— Дом указать сможешь?

Извозчик кивнул.

— Поехали…

— Никуда вы не поехали! — возмутилась Ангелина. — Дом не человек, за ночь не сбежит. Дай извозчику еще рубль, он тебя завтра с самого утра будет на Большой Морской караулить.

— Геля, ты не понимаешь, там опасные преступники.

— Как раз все отлично понимаю. И вот что скажу — в одиночку ты на них не пойдешь.

— У меня револьвер.

— У Новоселова тоже был револьвер… Помог он ему? Нет, Иван! Возьмешь завтра людей, окружишь дом и спокойно всех задержишь.

— Здесь в двух шагах Казанская часть, — не сдавался Крутилин, хотя умом понимал — Ангелина права. На улице хоть глаз выколи, если преступники скроются в темноте, он себе этого не простит.

— А что я скажу Тарусовым и Прыжовым?

— Они тоже придут в театр?

— Весь Петербург придет. Такое событие! Великая Лавровская покидает сцену. Сегодня последний шанс ее услышать. Поэтому мы с Тарусовыми и Прыжовыми абонировали ложу в бельэтаже.

Но Крутилину было не до Лавровской. Мыслями он был на Подольской.

— Гляди-ка, Нюша, будущие конкуренты, — толк­нул супругу доктор Прыжов.

Крутилин обернулся вслед за ней и увидел братьев Корытовых, которые вместе с женами и детьми пришли послушать оперную диву.

— Откуда их знаешь? — спросил у Прыжова Иван Дмитриевич.

— Так до Пасхи служили у нас…

В наследство от первого мужа Анне Прыжовой остался извозочный промысел. Новый муж помогал ей вести дела[52].

— А потом у Корытовых умер отец, и они наследство получили. Купили собственных лошадок. Теперь сами на себя трудятся и, по слухам, думают расширяться.

— Откуда они родом? — спросил Крутилин.

— Из-под Боровичей, — сообщила Нюша Прыжова.

Тут-то все в голове у Крутилина и связалось. Последним штрихом оказалась нитка розового жемчуга, украшавшая шею жены Козьмы Корытова.

— Мама, мама, — дернул за рукав княгиню Тарусову младший сын Володя. — Гляди, Никитка.

Когда Иван Дмитриевич жил с Прасковьей Матвеевной, мальчики часто играли. Но за прошедший год ни разу не виделись.

— И вправду, Никитушка, — удивилась княгиня Тарусова. — Иван Дмитриевич, неужели ваша бывшая оперу полюбила?

Крутилин был вынужден оторвать взгляд от Корытовых и перевести его на Прасковью Матвеевну, которая гордо вышагивала по фойе под ручку с Модестом Митричем. Рядом с ними обреченно семенил ножками Никитушка. Увидев отца, вприпрыжку бросился к нему:

— Папенька, папенька!

— А можно мы с Никитой в фойе поиграем, — спросил Володя у матери.

— Нет, уже пора места занимать, — отказала сыну Александра Ильинична.

— Но я же сказал, что оперу терпеть не могу.

— Мы не играть сюда пришли. А слушать госпожу Лавровскую.

— А если я не буду слушать, неужели она не станет петь?

Обнявшись с отцом, Никита подбежал к закадычному другу:

— Давай, когда в зале погаснет свет, попросимся в туалет, — предложил ему шепотом Володя. — И в зал не вернемся.

— Давай.

Заметив Ангелину, Прасковья Матвеевна застыла на месте. Впилась в ненавистную разлучницу злыми глазами и словно дырку в ней сверлила. Однако Ивану Дмитриевичу было не до взаимоотношений его дам.

— Я отлучусь на пару минут, — сказал он Ангелине и друзьям.

Его гнал сыщицкий азарт. Вычисленных преступников следовало задержать немедленно. В одиночку, конечно, не управиться. Но в двух кварталах отсюда Казанская часть. На извозчике — а их у Мариинки пруд пруди — он доберется туда через пару минут. Иван Дмитриевич даже одеваться не стал. Хоть на улице и холод, авось не замерзнет.

— Куда это Крутилин поскакал? — спросил у брата Демьян.

— Может, на горшок приспичило? — хохотнул Козьма.

— Ты видел, как он на нас пялился? Неспроста, ой, неспроста.

— Пусть пялится…

— А баба твоя как назло розовый жемчуг надела.

— И что?

— А то, что я за Крутилиным спущусь. Тревожно мне.

Модест Митрич чувствовал себя не в своей тарелке: Прасковья Матвеевна замерла и уставилась на Ангелину, а друзья Крутилина бесцеремонно разглядывали его самого. Он отвел от них глаза, увидел Корытовых и невольно улыбнулся. Когда-то и он был такой же нелакированной деревенщиной, впервые попавшей в театр. Все ему тогда было в диковинку. А соседство с важными господами — чиновниками с орденами на шее, разодетыми, словно попугаи, гвардейскими офицерами, дамами в соболях и бриллиантах — пугало и опьяняло одновременно. Прошли годы, он давно обвыкся и в театре чувствовал себя как рыба в воде. А сегодня ради Прасковьи даже на ложу раскошелился. Пусть сбоку, пусть в третьем ярусе. Когда-нибудь и эти люди — двое мужчин с женами и шестеро