Убийственное Рождество. Детективные истории под ёлкой - Николай Свечин
— Шо? И ворованным не брезгуете? Тоже мне, лейб-дантист.
— Откуда мне знать, что ваш помощник торгует краденым? — делано пожал плечами Рохворг.
— Что? — схватился за сонетку Крутилин.
Но чиновник по поручениям Арсений Иванович Яблочков оказался ни при чем. Выяснилось, что золото дантисту продал Фрелих. В адресном столе Крутилин выяснил, что тот обитает в престижных меблирашках на углу Невского и Садовой.
Фрелих за полгода преобразился — благоухал дорогим одеколоном, одет был в костюм с иголочки, в руках трость с серебряным набалдашником:
— А, Иван Дмитриевич! Какими судьбами? Честно признаться, сам к вам собирался. Коньячку?
— Ты шо, наследство получил?
— Можно сказать и так.
— А хочешь, обыск учиню?
— С какой такой стати? — удивился Фрелих.
— Говорят, золотишком торгуешь…
Бывший агент улыбнулся:
— Есть такой грех.
— Где взял? Краденное с приисков скупаешь? Так вот зачем на Урал подался…
— Сядьте, Иван Дмитриевич. Сядьте и выслушайте. Помните Венцеля? Последнее наше дело? Всю дорогу в Екатеринбург не давало оно мне покоя. Это что ж получается? Золото вокруг нас летает, а мы его даже не замечаем. Приехал я к брату. Погостил как положено, с племянниками поиграл. Стал назад собираться. Говорю: «Приезжай-ка, брат, на белые ночи». А он в ответ: «В этом году не смогу. Начальство задумало крышу менять над лабораторией. Больно уж старая, с самого основания лежит». Тут меня и осенило. При плавлении золото нагревается и, стало быть, атомы, о которых нам Венцель толковал, отрываются, смешиваются с дымом и уносятся в трубу. А затем оседают на крыше. Я поделился идейкой с братом. Он тут же взобрался на крышу, счистил снег и соскоблил с кровельного железа краску. Немного, всего золотник[20]. Этот кусочек мы сожгли, потом растворили в серной кислоте, отфильтровали и сколько, думаете, обнаружили золота? Ползолотника, не меньше. Брат договорился с начальством, что старые стропила ему продадут на дрова. Вместе с ними отдали и железо. Конечно, пришлось потратиться на кислоту, но то копейки по сравнению с суммой, что выручили от продажи золота, хотя и продавали за полцены. Потом я сбил артель и перекрыл крыши всех зданий вокруг лаборатории — их хозяевам ремонт обошелся чуть ли не задарма, потому никто не отказывался…
— Незаконная добыча золота…
— Иван Дмитриевич, да поймите, я ведь его не крал. Это железо выкинули бы на по-мойку.
— Не знаю, как и поступить…
— Зато я знаю. В следующем году собираюсь с артелью в Барнаул. Золотосплавильная лаборатория там основана еще раньше екатеринбургской. В долю хотите?
Валерий Введенский
Похитители «Рождества»
В сочельник сыскное опустело раньше обычного: доложив скороговоркой Крутилину о ходе порученных дел, классные чины, надзиратели и агенты поспешили домой, чтобы успеть вздремнуть перед Всенощной. В отделении оставался лишь Иван Дмитриевич, хотя и ему следовало бы поспешить. Ведь сегодняшний день был для них с Ангелиной особенным — ровно год назад он решил разойтись с Прасковьей Матвеевной.
— Слава богу, — пробурчала опостылевшая супруга, когда сообщил ей об этом, — наконец-то. А то я чуть грех на душу не взяла. Уже и кислоту купила.
— Кислоту? — опешил Крутилин. — Какую кислоту?
— Серную. Чтобы Геле твоей в морду плеснуть. Всю жизнь она мне испортила.
— То не она. Я во всем виноват.
— Тебе тоже бы плеснула, да только Никитушка не простит. Любит он тебя, окаянного.
— Откуда ты вообще про Гелю знаешь? — спросил Иван Дмитриевич, искренне считавший, что очень ловко скрывает свою связь на стороне.
— Думаешь, один ты на свете сыщик? То духами от тебя разит, то пудра на сюртуке… А проследить, куда со службы заместо дома заворачиваешь, считаешь, сложно? Ну, да ладно, дело прошлое. Раз бросить решил, слушай условия…
— Какие условия? Разъедемся, и с концами. Естественно, буду помогать…
— Конечно, будешь! Зимой квартиру оплачивать, летом — дачу. И тысячу рубликов в год на одежу и прожитье…
— Прасковья, это слишком…
— Я тебя не прогоняю. Не нравятся условия — оставайся. Но запомни, еще раз к Гельке сбегаешь — оболью ее кислотой.
— Семьсот.
— Тыща, Иван, и ни копейкой меньше.
— Тогда с дачей и квартирой. Где я столько денег наберу? У меня вместе со столовыми всего две тысячи двести в год.
— Неправда. Тебе еще шестьсот на разъезды положены.
— Так я на них и разъезжаю.
— А ты пешком ходи. Говорят, для здоровья полезно.
— Ладно! Согласен на тыщу.
— Погоди, не дослушал, я еще не все условия огласила.
— Не все? Тебе тыщи мало?
— Приданое верни.
— Наволочки с перинами тут, в этой квартире. Неужели думаешь, к Геле их заберу?
— С тебя станется. Но я не про наволочки. Покойный батюшка десять тысяч за меня дал.
— Прасковья, послушай, ты же совершенно не умеешь обращаться с деньгами. Клянусь, все до копейки отдам Никитушке, когда вырастет.
— Клялась ворона дерьма не клевать… Ты, кажется, обратил их в билеты государственного займа?
— Так и есть.
— Вот и отлично. Купоны стричь не хуже тебя умею.
— Тогда скости ежегодное содержание. Ну как я без купонов тысячу в год наскребу?
— Думаешь, про твои безгрешные доходы не знаю? Я и про грешные осведомлена…
— Хорошо, завтра привезу облигации.
— На развод сам подашь?
— На какой развод? Совсем с ума сошла? Мы просто разъедемся. Так все поступают. Выпишу тебе отдельный вид…
— Ну уж нет! Сам знаешь, о монашестве мечтаю. И как только Никитушку поставлю на ноги, приму постриг. Но ежели замужней останусь, в монастырь не возьмут. Так что, Иван, развод и никак иначе.
— Ты хоть понимаешь, чего требуешь?
— Отлично понимаю. Чтобы ты на духовном суде признался в прелюбодеянии. А Гелька твоя чтоб подтвердила. А то, говорят, собственного признания недостаточно.
— Меня со службы попрут…
— Ты ведь хвастался, что незаменим…
Пришлось докладывать Треплову. Обер-полицмейстер слушал ласково, а потом встал, обнял и расплакался:
— Кто из нас не мечтает об избавлении от этих чертовых уз? Но решились пока лишь вы. Искренне завидую! Ей-богу, завидую.
— А Государь как отнесется?
Треплов перешел на шепот:
— Его Величество даже в худшей ситуации, чем мы с вами. При его положении ни развестись, ни разъехаться. А барышня-то его на сносях. Только тсс! Государственная тайна!
Про многолетний роман императора с юной княгиней Долгорукой судачили давно, но вот про ее беременность Крутилин еще не слыхал.
— Что вы говорите… — покачал он головой.
— Слава богу, что не я министр двора, — порадовался за себя обер-полицмейстер. — Вот кому не позавидуешь. И с императрицей вынужден ладить, и Долгорукой угождать. Конечно, у наших монархов и раньше случались сердечные привязанности. И бастарды, бывало, рождались. Но чтоб вторая семья… Так что, Иван Дмитриевич, будьте уверены, император будет к вам милостив…
— Раз так, хотелось бы избежать последствий развода. Ангелина моя под венец хочет…
— Увы, dura lex sed lex…[21]
— Простите, ваше высокопревосходительство, греческий позабыл…
— То латынь: закон есть закон. Хоть и суров, ничего не попишешь[22]. Но вы не расстраивайтесь, Иван Дмитриевич. Если хорошенько вдуматься, в каждой неприятности прячется своя изюминка — когда вы и с Ангелиной захотите разойтись, достаточно будет выставить ее за дверь.
Но покамест Крутилин с Гелей жили душа в душу. И лишь казенное жилье несколько омрачало счастье Ивана Дмитриевича. Поэтому и домой не спешил, хотел насладиться одиночеством.
Согласно
