Детектив к зиме - Елена Ивановна Логунова
На этот вопрос Лыков ответил утвердительно. Видел какой-то огонь и слышал дудение. Впрочем, его дом стоял достаточно далеко от озера, отсюда не было такого обзора, как из окон клочковской дачи. Звуки долетали слабо, поэтому Лыков не придал им значения. Каникулы же. Пацанва балуется, бенгальские огни жжет, шумит — так каждый год бывает. Нет резона бегать и проверять, кто там озорует. Не дом же горел и не хлев…
Николай Петрович не спорил. Он все больше укреплялся во мнении, что в этой из ряда вон выходящей истории куда ни двинься — везде попадешь в тупик. Ни единого достоверного свидетельства, слова или факта, за которые можно было бы поручиться. Не отличишь ложь от правды и вымысел от действительности. В таких случаях мать говаривала: леший дразнится. Но леший — он в лесу. А кто и для чего дразнит Клочкова в его наследных стенах, поди разбери.
Николай Петрович прекратил расспросы, попрощался с Лыковым и пошел к себе. Сосед напоследок дал ему тот же совет, что и фельдшерица: сходить к врачу, провериться.
— Видок у вас неважнецкий, не обессудьте, — вымолвил Лыков участливо. — Подлечиться не помешает.
Однако Клочковым, хоть он и сам каких-то полчаса назад строил аналогичные планы, овладела вдруг клейкая, отупляющая апатия. В больницу? Да… наверное… когда-нибудь потом, попозже. Это ж надо в город ехать, трястись в автобусе, очередь к врачу высиживать. Еще и направлений ворох выпишут, по всяким рентген-кабинетам загоняют. Суета сует…
Он вошел в дом и, не раздеваясь, без сил рухнул в кресло. Вперился в открытку с огненным всадником, краешек которой выглядывал из-за елки.
Ошибся ты, братец, мысленно обратился Клочков к объятому пламенем трубачу. Это наивный Костя Киселев сотоварищи мог подумать, что желание отремонтировать крышу — самое что ни на есть заветное. Не-ет… Шифер не сделает человека счастливым, как и другие материальные блага. Жить, когда с потолка не каплет, конечно, приятно, но не об этом сейчас мечтается утомленному и больному старику.
А о чем же?
Николай Петрович пошевелился в кресле. Суставы ломило все сильнее, руки и ноги налились свинцом.
Отдохнуть! Вот оно — самое заветное на сегодняшний день! Жил он не сказать чтоб длинно, но так насыщенно, что год следует считать за два. Заслужил отдых. Теперь уверенность в этом стала отчетливой, неколебимой.
Бросить все и уйти на пенсию. Он уже не в силах зажечь «Аврору», пробудить в ней второе дыхание. А держаться за тренерский пост, чтобы команда кое-как болталась на плаву и шла у всех в кильватере, — увольте. Он сделал для нее все, что мог, пусть пробуют другие, те, кто помоложе. У того же Касаткина есть опыт работы с дублем, может и с основой попробовать. Да, зелен еще для тренера, но подыскать ему опытных помощников, создать совет, где все решения принимались бы сообща… А Касаткин будет и руководить, и играть, такое допускается. Настанет время, повесит коньки на гвоздь и станет полноценным руководителем, вдохновителем, воспитателем и прочая и прочая. Воли у него в достатке, ума тоже, справится.
— А мне — на покой, — проговорил Николай Петрович вслух, с усилием выдернул отяжелевшее тело из кресла и шагнул к рождественской елке.
Достал открытку с всадником, посмотрел на нее без прежнего пиетета, бесстрастно и равнодушно. Она как-то разом потеряла для него свою мистическую притягательность. Это был просто кусок пожелтевшей картонки с рисунком, рассчитанным на впечатлительных детишек. Совсем не обязательно было хранить его столько лет и относиться как к священному амулету. Виною всему — тоска по детству. Но детство ушло навсегда, с этим следует примириться.
Клочков взялся пальцами за края открытки, сделал резкое движение и разорвал ее пополам. Еще раз и еще. В печи теплились угли (протопил днем, пока обедал). Он кинул на них обрывки, подул в зев топки, чтобы расшевелить дремавшие искры. Они взвились крошечными красными светлячками, плавно осыпались и зажгли то, что осталось от картинки с всадником.
Николай Петрович стоял перед печью, смотрел на маленький лепесток огня. Там, в горячей золе, сгорали его надежды, которыми он жил шестьдесят с лишним лет, сгорала вера в добрую сказку, в мифы и предания о всемогущих магах, которые однажды приходят, чтобы сделать за человека то, что сам он не способен. Но вместе с тем, избавляясь от иллюзий, он ощущал облегчение. Никто и никогда больше не ввергнет его в суеверный трепет, не заставит сердце сжиматься от ужаса.
Обрывки догорели. Николаю Петровичу стало жарко. Он хотел снять верхнюю одежду, но атмосфера в комнате показалась ему душной, и он снова вышел на улицу, на свежий воздух. У него как будто прибавилось сил, уже не шатало, он шел твердо, мысли прояснились.
Он толкнул калитку, вышел со двора. Место у забора, где он совсем недавно видел гору шифера, оказалось пустым — словно ничего не было. И опять-таки — ни человечьего следа, ни колеи от автомобильных колес.
Клочков не удивился. Разумеется, все это ему пригрезилось. Видно, все же приболел, поднялась температура, а когда она высокая, еще и не такое привидится… Ничего, сейчас он немного пройдется, а после выпьет чаю с малиной, уснет, и к утру все как рукой снимет. Организм у него не настолько изношен, чтобы не совладать с пустячной простудой.
Николай Петрович неспешно обошел усадьбу, остановился перед озером.
Вечерело. Мороз ослаб, уже не кусал щеки. Наоборот, Клочкова донимал жар, хотелось даже скинуть парку, стащить свитер и остаться в одной рубашке, подставившись под несильный ленивый ветерок, дувший с запада.
Пока он раздумывал, не поступить ли так в самом деле, откуда-то сбоку зазвучала труба. То не был звук горна, как вчера, когда шалили Киселев с дружками. Труба не гудела надсадно, а издавала что-то протяжно-переливчатое, светлое, рвавшееся к темнеющим высям.
Ноги понесли Клочкова на берег. Он взобрался на возвышение и увидел с него, как по льду скользит конь с пылающим хвостом, а на коне сидит всадник в плаще, состоящем из огненных протуберанцев. В руке у всадника та самая труба, она поет, и нет ничего слаще ее пения.
На сей раз все было без обмана. И всадник настоящий, и конь, который фыркал и похрапывал, выпуская из ноздрей сизый дым. Копыта легонько постукивали о лед, не ломая его и едва ли царапая. Волшебная сила несла двух призрачных созданий вперед. На Клочкова они не смотрели, но он явственно почувствовал свою неразрывную с ними связь.
