Детектив к зиме - Елена Ивановна Логунова

— Подготовились, стало быть, ламинарии маринованные… Устроили спектакль! Смешно, да? Обхохотались?

Гнев затопил разум, но и в таком состоянии от внимания Клочкова не укрылось, что двое из затейников одеты по-нормальному, а на третьем, Киселеве, не то роба, не то хламида, поверх которой накинут прожженный во многих местах матерчатый квадрат — тот самый плащ, так эффектно пылавший над озером, подобно яркому факелу.

Николай Петрович припомнил, что отец Киселева работает в пожарной охране. Эта хламида — позаимствованный изобретательным сынишкой асбестовый костюм, а для плаща сгодилась ненужная в хозяйстве накидка, политая, как и лошадиный хвост, бензином для пущей горючести.

Вот и все. Техника трюка оказалась нехитрой, Клочков проник в нее за считаные мгновения. Вон и труба в сторонке валяется. Похоже, пионерский горн откуда-то стащили. Киселев, значит, взгромоздился на чучело, а остальные двое, пригнувшись, чтобы их не видно было за береговым подъемом, протащили санки по озеру, заодно и отметин от подков понаставили. Артисты хреновы, блесну им в зад…

Зачинщик, конечно же, Киселев. Услышал легенду о всаднике, придумал, как облапошить старого наставника, и еще со вчерашнего дня подготовил почву. И ведь как натурально врал! Николай Петрович даже корил себя за неверие… Оказывается, все это было лишь прелюдией к сегодняшнему фарсу.

У Белоногова есть «Запорожец», на нем и приехали. Машина стояла возле ничейной сараюхи метрах в ста от озера, Клочков ее тоже заметил. Что ж… Осталось установить мотивы. Он считал этих троих своими любимцами в «Авроре», а они отплатили ему черной неблагодарностью. Выставили на посмешище, сделали непосредственным участником дурацкой клоунады. Зачем? Что плохого он им сделал? Не зря говорят, что молодежь пошла жестокая, ничего святого…

Злые думы перекипали в голове Николая Петровича, обжигали, ранили. А трое шутов стояли перед ним, как обвиняемые перед судьей, и ждали, когда он позволит им вымолвить хоть слово.

Он позволил:

— Чего молчите, крысы трюмные? Совесть проснулась? Чепуха! Откуда у вас совесть?

Первым заговорил Киселев:

— Николай Петрович, мы не потехи ради…

— А ради чего?

— Помочь вам хотели. Вы же сами говорили: заветное желание… Я вчера отсюда, с почты, Леше позвонил, — Костя кивнул на Касаткина, — а он с другими пацанами из команды связался. В общем, скинулись мы вам на шифер, собирались на днях купить и привезти.

Клочков уперся в него недоверчивым взглядом.

— Что за чушь? Какой шифер?

— Для крыши. Она же течет…

— Допустим. А это для чего? — Николай Петрович пнул спаянные жестянки, они отлетели и зарылись в снег.

— Вы бы просто так от нас деньги не взяли, — молвил, осмелев, Касаткин. — И шифер тоже. Мы же вас знаем, вы гордый. А тут — рождественское чудо, поверье. Чего не бывает в Новый год, правда?

— А шифер мы бы потом потихоньку привезли и у вас под изгородью сложили, — дополнил вратарь Белоногов. — Вы бы ни в жизнь не догадались, откуда он.

Это звучало так нелепо и по-детски, что злость в расшатанном сердце Клочкова вдруг куда-то испарилась. Он едва не расхохотался, через силу удержал на лице сердитое выражение.

— И вы думали, что я эту вашу выдумку проглочу, как пескарь червя дождевого? По-вашему, совсем из ума выжил?

— Но вы же верили во всадника! — выпалил Костя. — Когда мне про него говорили, я сразу понял: верили!

Хотел Николай Петрович отбрыкнуться, но слова застряли в горле. Прав этот малолетний хулиган. Если б не таилось в душе горчичное зерно веры, то не мучили бы сегодня ночью фантасмагорические сны, не побежал бы Клочков сломя голову к озеру, заслышав гудение трубы и увидев из окна горящего скомороха на фанерной кукле.

— Дурни вы… — только и сумел выговорить он — беззлобно, кисло, как бы для порядка.

— Вы нас простите, пожалуйста, — извинился за всех Касаткин, капитан «Авроры». — Затея бредовая, согласен. Но мы ничего другого не придумали.

Николай Петрович не знал, как вести себя с ними дальше. Отругать отругал, а что теперь? Не скажешь же: «Спокуха, ребята, проехали, расходимся по домам». Он еще не был на все сто уверен, что безумная история, рассказанная ими, — не продолжение цирка. А ну как сидит где-нибудь за сугробом четвертый шутник и снимает все происходящее на кинокамеру. Вот смехота будет, когда смонтируют самые смачные фрагменты и запустят на квартире у того же Белоногова, который хвастался, что купил недавно кинопроектор «Волна», документалку про обалдуя-тренера! Даже без звука живот надорвешь: бежит доверчивый старец, весь расхристанный, ноги из снега, как лось выдергивает, а из-под расстегнутой куртки майка виднеется. Чарли Чаплин от зависти в гробу перевернется…

С другой стороны, если не соврали, костерить их не за что. Благородство проявили, милосердие. За такое не ругают.

А хоккеисты, когда Клочков умолк, по-быстрому завершили демонтаж лошадиной конструкции, и Белоногов с Касаткиным отнесли детали в «Запорожец». Киселев сбросил прогоревший плащ, стянул с себя асбестовый костюм, свернул рулоном. Под ним обнаружились свитер домашней вязки и ватные штаны с заплаткой на коленке.

Простецкий Костин вид и в особенности эта заплатка разжалобили Николая Петровича. Он предложил:

— Идемте ко мне. Намерзлись, наверное… Чаю попьем.

Но Киселев отказался наотрез. Он и так был не в своей тарелке после неудачного представления. Топтался, смотрел в землю и думал, как бы поскорее скрыться от клочковских глаз.

— Мы поедем, Николай Петрович. Женьке надо до рассвета в Ленинград попасть, отец у него на завтра машину просил.

Белоногов и Касаткин поддержали его. Наскоро и скомканно попрощались, заверили, что подобные шалости больше не повторятся, погрузились в ушастого и уехали.

Клочков медленно побрел к дому. Только сейчас он почувствовал, как прохватывает январский холод. Мерзли руки без перчаток и ноги в трениках, щеки тоже неприятно пощипывало.

Добравшись до усадьбы и окунувшись в тепло натопленных с вечера комнат, Николай Петрович еще долго не мог согреться, дрожал и кутался в одеяло. Заварил себе чаю, плеснул в него граммов пятьдесят коньяку, бутылка которого стояла в буфете уже лет пять, с той самой поры, когда он принял решение вести сугубо трезвый образ жизни.

Чай и спиртное подействовали — согрелся, но так и не сумел в ту ночь заснуть. В итоге пролежал в постели половину следующего дня и встал разбитым. Тело терзала ломота, точно он много часов кряду таскал мешки с цементом. Вдобавок болела голова и знобило. Не исключено, что ночная прогулка в неподходящем облачении обернется для него простудой. Некстати это будет, ох, некстати… Еще и сердце щемит.

Перекусив бутербродом с маслом