Изола - Аллегра Гудман
– Помогите, пожалуйста, – попросила я, протягивая кучеру серебряную монету. Он охотно взял деньги, а я забралась в повозку и устроилась рядом с женщиной и ее сыном, ровесником нашего маленького юнги.
– Куда путь держите? – спросила женщина, а голубоглазый мальчишка с интересом уставился на меня.
– В Перигор, – ответила я.
– Не слишком ли далеко?
– Я и дальше бывала.
– А зачем? – полюбопытствовал мальчик.
– Зачем мне далекие путешествия?
– Зачем вам в Перигор? – уточнила его матушка.
– Мне больше некуда идти.
Тут она странновато на меня взглянула, но, когда я предложила сыр и хлеб, с благодарностью принялась за еду, а вскоре они с сыном задремали. Так мы и ехали весь день на колючей соломе.
Когда мы приехали к ним в деревню, я попросилась к кучеру и его жене в дом на ночлег – за дополнительную плату. У них была всего одна комната, и спать пришлось прямо на земляном полу. Кого‐то это наверняка смутило бы, но только не меня, и я быстро заснула. Увы, неподалеку спали и хозяйские собаки, так что за ночь меня порядочно искусали блохи.
Наутро я, вся в зудящих красных пятнышках, отправилась в путь. Я надеялась высмотреть еще одну телегу, но в таком отдалении от города это было непросто. Дорога совсем пустовала, и я не на шутку боялась встречи с разбойниками. Нож был при мне, однако я понимала, что в неравном бою мне не выстоять.
Так что я зорко следила за дорогой и пряталась всякий раз, когда видела всадников. Грубая ткань платья неприятно задевала блошиные укусы на руках и животе, и мне то и дело приходилось останавливаться, чтобы почесаться. Из-за этого я продвигалась совсем уж медленно, но спустя несколько часов ангелы, похоже, решили вмешаться.
Сперва я услышала какой‐то гул, а потом различила слова молитвы. Обернувшись, я увидела группу паломников, человек десять. Я сбавила шаг, дождалась, пока они меня окружат, и продолжила путь вместе с ними.
Никто из них не возражал и, кажется, даже не удивился. Меня тут приняли как свою. Я несла узелок с вещами – и паломники тоже. И одежда у меня запылилась в пути, как и у них. Никто не бранил меня и не укорял.
Мы шли целый день, и мерный ритм шагов помогал мне отвлечься от зуда. Рядом со мной шли мельник с женой. Когда мы устроились на привал у дороги, супруги угостили меня хлебом, а я их – мясом. Подкрепившись, мы снова взяли дорожные посохи и продолжили путь со всеми.
– Давно ты в паломничестве? – спросила жена мельника.
– Я покинула дом и отправилась в Ла-Рошель четыре года назад, – ответила я.
– Ну и ну! А оттуда на корабле?
– Да.
– А на Святой земле была?
– Нет, только на необитаемой.
Три дня я шла с паломниками. Наш путь пролегал через поля, на которых колосилась пшеница, через виноградники, орешники, грушевые сады. Зеленые просторы успокаивали меня. Опухоль на запястье начала спадать, а глаза уже не высматривали вокруг опасности.
Дни были погожие, с неба не упало ни капельки. Мы делили всё: и еду, и деньги; вместе платили фермерам за ночевку в амбарах, а на рассвете просыпались и вставали на общую молитву. Но нельзя же молиться постоянно. Улучив минутку, жена мельника снова начала меня расспрашивать:
– А откуда ты вообще?
– Издалека.
– Где твоя родня?
– В живых уже никого не осталось.
Тут она и сама разоткровенничалась:
– Мы с мужем просим у Бога милости, потому что недавно тоже потеряли наше единственное чадо.
– Понимаю, – кивнула я.
– Ты так долго паломничаешь, – осторожно продолжила жена мельника. – Окупились ли твои страдания?
– Да, мой путь долог, – согласилась я, – и Бог ниспосылал мне милость. Но и я потеряла единственное свое чадо.
– Чем же тебя вознаградил Господь? – спросила женщина.
Мне вспомнились ледяные волны и звезды, Огюст и наш сын, унаследовавший пытливый взгляд отца. Вспомнилась Дамьен, чей голос не раз звучал в моей душе. «Любовью», – подумала я, но вслух ничего не сказала: боялась, что разрыдаюсь и уже не смогу успокоиться.
Когда спустились сумерки, паломники разбили лагерь у дороги. Я помолилась с ними, но, когда взошла луна, тайком ускользнула.
Я двинулась дальше по дороге, залитой бледным светом. При виде всадников я всякий раз пряталась за деревьями. На луну то и дело набегали облака, и становилось темно, но я не останавливалась. Где‐то выли звери – то ли волки, то ли дикие собаки, – однако их я не боялась. Заночевала я в большом стоге сена, а на рассвете пошла дальше.
Дорога пустовала, и страх встретить недобрых попутчиков поутих, но случилась новая напасть. Башмаки у меня оказались до того неудобные, что за время пути на ногах появились кровавые мозоли, а ногти обломались и расшатались. Пришлось разуться и стянуть чулки. Несколько миль я несла обувь в руках, надеясь в конце пути вернуть себе божеский вид, но потом устала тащить бесполезную тяжесть и обменяла башмаки у встречного фермера и его супруги на еду.
Стоило пойти босиком, и мозоли начали заживать. Подошвы стоп быстро огрубели, как когда‐то на острове, и ступать по земле и камням стало легче. Я шла сквозь утреннюю туманную морось и вспоминала моего бесстрашного Огюста. В юности он сбежал от жестокого учителя. На корабле не побоялся меня обнять. Я жива, тихо сказала я ему. Ты меня видишь?
Мне встретились заросли ежевики, и, утоляя голод спелыми ягодами, я заметила впереди старый домик без крыши. Внутри пахло зверьем, но я все равно решила остановиться здесь на ночлег.
–
Так я шла десять дней, пока наконец вдалеке не показалась высокая скала, на которой стоял мой замок. Небо пронзали шпили и башенки. Любуясь своим прежним домом, я с тревогой думала о том, что меня тут вряд ли узнают, а то и прогонят за ворота, приняв за побирушку. Даже если я объясню, кто я такая, мне не поверят и скажут: «Врешь, ты вовсе не она. Ты не та Маргарита, что жила тут когда‐то». Отчасти это была правда.
Может, вовсе не стоит туда ходить, думала я, разглядывая башни, но назад не повернула.
Вместо этого я зашла в лес, где когда‐то охотились Монфоры. Я бродила по нему и прислушивалась, пока наконец не уловила журчание воды. Пробив себе ножом дорогу в колючих зарослях и перебравшись через камни, я увидела ручей. Там я утолила жажду, вымыла руки, лицо, ноги, расчесала и заплела волосы.
