Флоренций и прокаженный огонь - Йана Бориз
– Вы сами опровергли, Савва Моисеич, – устало произнес Флоренций. – Опровергли тем, что не защищаете. Однако довольно о том. Оно ведь не первая ваша совместная затея? Позвольте поинтересоваться, господин доктор, как звали вашу покойную супругу?
Добровольский дернулся:
– Зачем вам?
– Просто ответьте, оно ведь не тайна.
– Ее звали-с Ниной Алексеевной.
– А как звали покойную супругу господина Лихоцкого?
– Что? Да с чего вам вздумалось собирать здесь упокоившиеся души? – воскликнула Леокадия Севастьянна.
– Ольгой Станиславной ее звали-с, – ледяным тоном промолвил Добровольский.
– Так вернемся же к концу. Вам двоим – неподдельно подходящим друг другу согласно умной теории о супружестве – следовало обрести свободу и капитал. Мешала же вам Нина Алексеевна. По несчастному либо коварному стечению обстоятельств господин Лихоцкий потерял жену, которую пользовал Савва Моисеич. Леокадия Севастьянна оседлала сие печальное происшествие, дабы убедить своего родственника поквитаться. Причем поквитаться изощренно – убив супругу господина Добровольского, а представив все как несчастный случай. Она распалила угольки мести, раздула из них громадный костер и кинула туда несчастную женщину. И вот тут уже настоящее злодейство.
При этих словах Савва Моисеич сорвал с шеи галстук, он задыхался, лицо раскраснелось, но на него не обращали внимания.
– Погодите-погодите… – Капитан-исправник устал стоять истуканом и опустился на кушетку, Семушкин присел рядом. Они выглядели зрителями перед стоящими на сцене артистами. – Какой еще родственник, тьфу-ты ну-ты?
– Простите великодушно: забыл осведомить, что госпожа Аргамакова является родственницей господину Лихоцкому, – повинился Флоренций.
– Как так? – Шуляпинские усы распушились сами собой, губы приоткрылись, руками он оперся о колени, готовясь снова вскочить.
– Сведения сии проистекают из фамильного сходства. А оное не затереть и бумагами не прикрыть. Леокадия Севастьянна – точная копия первой супруги Агафона Кондратьича Лихого. Кровь не обманешь.
Михайла Афанасьич вперился взглядом в потемневшее лицо Аргамаковой, Добровольский же, напротив, остерегался глядеть напрямик, только цеплял едва-едва, по большей части гулял глазами по развешанным на стене рисункам.
– Это правда? – хором спросили Кирилл Потапыч и Михайла Афанасьич.
– Не усердствовала в изучении родословной, – холодно парировала Аргамакова. Даже в такой конфузливой ситуации она оставалась умной.
– Правда, – прохрипел Добровольский. Ему трудно давались слова, заботливый Семушкин подскочил к графину с водой, налил стакан, протянул.
Флоренций тем временем продолжал:
– Не так важно, какова степень родства между Леокадией Севастьянной и Захарием Митрофанычем, как то, что они тесно сношаются меж собой. Об оном свидетельствует не только замечательная книга, кою сударыня имеет удовольствие дарить близкому кругу, но также просвещенность господина Лихоцкого касательно моих скромных методов ваяния. Например, что я не умею создавать портреты без натуры. Об оном слышали немногие. Вернее, господин Янтарев и две присутствующие в сем доме персоны: госпожа Донцова и госпожа Аргамакова.
– Передавать слова – это что, некое преступление? – насмешливо спросила Леокадия Севастьянна.
– Боже упаси! Чем более будет просвещена публика в сфере искусств, тем лучше. И интерес господина Лихоцкого вызывает у меня, как у ваятеля, живейшее сочувствие. Но вы уговаривали Захария Митрофаныча отомстить доктору.
– Нет. То была случайность. – Добровольский наконец пришел в себя. – Страшная случайность. И я уже простил-с, так что вам-то с чего в то лезть?!
– Вовсе не случайность. Леокадия Севастьянна изощренно подговаривала Захария Митрофаныча отомстить вам. О том сохранились письма, если угодно, – вкрадчиво пояснил Флоренций.
На минуту образовалось безмолвие, после же все хором воскликнули:
– Письма?!
– Да, письма. Из бережливости Леокадия Севастьянна доверила пространную эпистолу обратной стороне долговой расписки. Писал же ту покойный ее супруг. На то имелся свой расчет: уничтожая опасное послание, Лихоцкому непременно следовало лишиться и векселя. Между тем он оказался не менее рачительным, нежели его дорогая родственница. Сберег. Мне же посчастливилось наткнуться на них. Так и узнал.
– Неправда, – заревел Савва Моисеич, и присутствующие подивились перемене в его облике. В любое время сдержанный, усталый и рассудительный, он превратился в раненого быка: растрепан, багров лицом, глаза налиты кровью.
– Извольте посмотреть сами. – Флоренций подошел к сундуку, вытащил загодя припрятанные письма. Он развернул их подальше от доктора, на столе. Оттуда же вынул и безобидные собственные бумаги, перебрал без суеты, выудил записку Аргамаковой, где она уведомляла о своем намерении посетить Полынное и сделать заказ. Два образца легли рядом. Он позволил их обозреть, не давая в руки никому, но на всякий случай придвинув поближе к капитан-исправнику. – Как видите, почерк изменен, вернее, начертано левой рукой. Однако некоторая особенность букв сохраняется и при оной манере. Например, извольте посмотреть на р, которая вылазит за обрез, делаясь почти прописной. Или верхушка л, она закругленная кривым холмиком. Как привычно глазу, так пишут и обе руки. Вот в буквице н перекладина выступает слева копьем. Сии особенности скрыть непросто, а от художника и вовсе нельзя. Да и по содержанию нет сомнений, если кто задастся трудом разобраться. Извольте прочесть сами. Так что, Леокадия Севастьянна, ваш хитрый пасьянс разгадан, нет в нем более премудростей.
Шуляпин с Семушкиным углубились в созерцание письма. Они удивленно качали головами, беззвучно двигали губами. Кирилл Потапыч до невозможности свел к переносице брови, теперь они передразнивали его замечательные усы. Михайла Афанасьич меленько подрагивал подбородком. Леокадия Севастьянна не опустилась до многословных отпирательств или заламывания рук. Она презрительно оттопырила нижнюю губу и уронила веское и непререкаемое:
– Чушь!
После этой реплики дама замкнулась, словно закрыла ставни на лице. Доброволький тоже застыл. Ему не сразу подошла очередь ознакомиться со скандальным содержанием записки. Дождавшись же ее, он с таким остервенением вперился в бумагу, вроде собирался ее сжечь взглядом или сразу съесть без соли и хлеба. В мастерской становилось все жарче, душнее. Оставшись без дела, Флоренций занялся окнами: распахнул их. Снаружи наблюдалась гнетущая послеполуденная обездвиженность, ни толики сквозняка не пробралось в помещение, чтобы прогнать либо развеять сгустившееся, потяжелевшее напряжение. Молчание становилось тягостным, и Аргамакова первой смилостивилась положить ему конец.
– Чушь! – повторила она с нажимом. – Вы беспримерный сочинитель, господин Листратов.
– Не в том дело, – перебил ее Шуляпин. – Вы признайтесь сперва, вашею ли рукой сие писано?
– Конечно же, нет. Это вообще может статься подделкой, господин художник много чего умеет.
– Неправда! – перебивая ее, возопил Савва Моисеич. – Это все неправда! Я не виновен в гибели Ольги Лихоцкой. С ее несоразмерным тазом либо рожать, либо жить. А Нина. Моя безвинная Нина… Горе! Бесконечное горе всей моей жизни. Моя единственная любовь… И вот… И вот… вы говорите, что это все… что это все из-за меня. Паскудная, сволочная участь! Я подлец и больше нежели подлец. Я убийца себя самого.
– Погодите, погодите… Правда или неправда? Я запутался. – Капитан-исправник убрал письмо подальше
