Изола - Аллегра Гудман
– Может, тебе с ними сдружиться? – предложила Клэр.
– Пока они спят на наших кроватях – ни за что, – гордо отчеканила я.
Новое семейство хозяйничало в моей конюшне, царапало мою мебель и наверняка гнуло серебряные ножи.
– Ну кто они такие! – жаловалась я как‐то Клэр за работой. – Ни титула, ни родословной.
Она оторвала взгляд от шитья.
– Если они пожелают, купят себе и то, и другое. Денег им хватит.
Всё суета сует, как учила мадам Д’Артуа. У всего, что нам дорого, есть цена, и однажды придется попрощаться с милыми сердцу сокровищами. Она говорила, что мы – только пыль, а наша жизнь коротка, как у травинок в поле. Когда мы обретем подлинную мудрость, мы поймем это, – вот только мудрости‐то мне пока и недоставало.
По осени служанки совсем перестали ходить в нашу башню, и каминов уже никто не топил. Вечерами нам даже свечей не хватало. Мы читали в сумерках, а когда становилось слишком темно, закрывали книгу и прощались с жительницами женского Града.
Дни укорачивались. Меня терзала зависть. Из окна башни я наблюдала, как к замку съезжаются на лошадях глашатаи в черно-серебряных ливреях и подвозят телеги, доверху заваленные сундуками. Близилась свадьба Анны, одной из дочерей четы Монфор.
А как‐то я увидела всадника на белой лошади с серебристой сбруей и сразу поняла: это жених Анны. Сверкающие одежды, царственная осанка, аристократичная красота. Как же ей повезло, как он богат и хорош собой! И наверняка щедро одарит свою невесту. Постельное белье, портьеры, столовое серебро – поди, у него все так и усыпано драгоценными камнями.
– Хочу тоже замуж, – сказала я Клэр.
Та удивленно вскинула брови.
– Ты же раньше боялась уезжать из дома.
– Теперь это никакой уже не дом.
– А вдруг у мужа будет еще хуже? – резонно предположила подруга.
– Вряд ли, если выбрать богатого.
– Богачи бывают очень жестоки.
– Можно подумать, мой опекун милосерден, – зло процедила я. К четырнадцати годам я начала понимать, на что намекала Клэр и о чем ее мать не могла предупредить меня прямо. Опекун растратил мое наследство, и, если ему не улыбнется удача, я останусь без приданого, без связей и без дома. И тогда не будет мне места на целом белом свете.
Зимой от нас ушел учитель музыки. Мой ясноглазый зяблик простудился и умер. От роз остались только палочки да колючки.
– У нас теперь ничего нет! И уже ничего не будет, – жаловалась я Клэр. Мне казалось, что теперь‐то я сполна познала всю горечь житейских тягот.
– У нас остались книги и музыка, – напомнила мне подруга. – А еще есть еда и вино, так что мучиться жаждой и голодом не придется.
Тут я, несмотря на всю свою злость, расхохоталась.
– Ну да, ну да! Ты‐то у нас и не такие беды знавала!
– Я вовсе не к тому клоню. Не надо сравнивать.
– Даже тут ты скромности не теряешь.
– Все и впрямь могло сложиться гораздо хуже.
– С нами обращаются как с приживалками! Мы такого не заслужили.
– Можем ли мы судить, кто из нас что заслужил? – задумчиво протянула Клэр.
– А ты, случайно, не хочешь уйти в монахини? – спросила я, припомнив, с каким жаром подруга всегда молится и как смиренно принимает любые испытания. – Из тебя выйдет образцовая Христова невеста.
– У меня нет приданого, – тихо возразила Клэр.
Но меня уже было не остановить.
– Клянусь, я сама за тебя заплачу. Если опекун мне хоть что‐нибудь оставит, я передам часть средств в монастырь.
– Не надо клясться, – остановила меня подруга, чтобы я не дала ненароком обет, который не сумею исполнить.
Однако я ни капельки в себе не сомневалась и не пошла на попятный.
– Как знать, может, Роберваль утонет в море, – прошептала я.
– Боже упаси! – испуганно воскликнула Клэр.
Не упаси, а избави нас от коварного опекуна, молилась я про себя: тогда мне по-детски казалось, что, если Роберваль погибнет в море, мы сможем жить, как только пожелаем.
– Мы с Дамьен уедем за тобой, – продолжала я. – Создадим собственный монашеский орден под названием «Сестры Клэр» и окружим нашу обитель высоченными стенами. Будем славить Деву Марию, шить и гулять вместе, и ни одного мужчину на порог не пустим!
Таким был мой благородный – по отношению к Клэр – план. Вот только опекун не погиб в морских волнах. И у него имелись на мой счет свои соображения.
Глава 4
В январе Дамьен заболела. Ее изнуряли приступы кашля, такие мучительные, что по лестницам она теперь ходила медленно и с одышкой.
– У меня матушка от этого и умерла, – вспоминала она. – Так кашляла, бедная, что дышать не могла толком, да и ходила с трудом, но все равно рвалась в поле работать. И однажды по дороге рухнула замертво. Мы с братом потом сами несли ее тело домой.
– Но мы‐то не в полях, – напомнила я.
– Брату шесть лет было, а мне еще и восьми не исполнилось. А через два года я попала в этот дом.
– Где и останешься, – заверила я ее. – И непременно поправишься.
Но Дамьен без конца воображала картины собственной смерти. Бедная женщина! Не успел до конца пройти кашель, как случилась новая напасть: у нее треснул зуб, да так, что няня вскрикнула от боли. Случались дни, когда она не могла подняться с постели и горестно приговаривала:
– Нет, нельзя мне умирать, пока я тебя не пристроила замуж, а там уж можно и на покой.
– Что ж, тогда я, пожалуй, лучше в девах останусь, – парировала я.
Теперь я меньше думала о себе и больше – о болеющей няне. Я счищала с окна тоненькую ледяную корку, которая образовывалась на внутренней стороне, кормила Дамьен бульоном, читала ей главу про Артемисию из книги про славных женщин, чтобы отвлечь от зубной боли: «Царица сия так сильно любила своего мужа, царя Мавсола, что после его смерти возвела для него пышную гробницу. С той поры все богатые усыпальницы зовутся в память о нем мавзолеями».
– Неужто это и впрямь в книжке написано? – изумилась няня.
– Ну конечно.
– Ты так бойко читаешь, будто от себя говоришь, – похвалила она, а потом поспешно предостерегла: – Только смотри не зазнайся. Не возгордись.
– А что, разве знания непременно приводят к зазнайству
