Сладкая штучка - Даффилд Кит

Просунув и правую ногу в окно, умудряюсь встать на карниз на одно колено, а сама под углом тянусь к крыше теплицы.

Вертикальный пластиковый желоб и несколько выступающих из дома труб служат неплохими опорами для рук и ног. Спустя десять-пятнадцать нервных секунд мне удается дотянуться ногой до края крыши теплицы. Но вторая при этом еще цепляется за выступ наверху.

Несколько раз надавливаю ногой на металлическую конструкцию. Вроде прочная, но это еще не значит, что она выдержит мой вес.

Большие стеклянные панели зеленые от плесени, и по ним словно варикозные вены во все стороны расползаются волнистые трещины.

Ладно, обратного пути все равно нет.

Раз, два, три…

Отпускаю карниз… И холодные пальцы Кая хватают меня за запястье.

Смотрю вверх и вижу в окне его силуэт. Хватка у него крепкая, он выворачивает мне запястье так, что кожа начинает гореть.

И я принимаю решение.

Это последний раз, больше ты ко мне никогда не прикоснешься.

Собравшись с последними силами, выдергиваю руку. Кай от неожиданности не может удержать равновесие и ударяется лбом об оконную раму. Громкий треск, он исчезает, а я падаю на крышу теплицы.

Следующий звук, который я слышу, похож на треск ломающегося льда.

Блэкаут.

Мир вокруг темно-серый в крапинку.

Слышу собственный тихий стон.

Где я?

С закрытыми глазами шарю руками справа и слева от себя. Какие-то твердые и холодные плиты – песчаник? Из чего следует, что я снаружи.

Спина у меня изогнута, я лежу на каком-то пригорке, но он не такой твердый, как камень, что и смягчило мое падение.

Падение?

Чувствую укол от осколка стекла, распахиваю глаза и теперь уже ощупываю себя. Память возвращается.

Падая, я разбила стеклянную крышу теплицы и приземлилась на этот пригорок.

Кай был наверху. Я вырвалась, он сильно ударился лбом о раму и… может, вырубился? Или уже в следующую секунду очухался и вскочил на ноги?

Значит, вот прямо сейчас он, закипая от злости, может спускаться за мной вниз.

Так, надо выбираться отсюда.

Стиснув зубы, сажусь и едва не кричу от боли. Смотрю вниз. Глаза лезут на лоб. У меня из живота торчит и чуть подрагивает осколок стекла.

– Черт! – восклицаю я сдавленным шепотом.

Тупо смотрю на длинный блестящий осколок и не могу поверить своим глазам. Потом доходит: он, должно быть, оторвался от стеклянной крыши, когда я уже приземлилась в теплице, и, упав, вонзился в меня, как дротик.

Но что удивительно, боли я совсем не чувствую, как будто моя нервная система понизила болевой порог до минимума, потому что реальную физическую боль мой организм уже не сможет вынести.

Делаю глубокий вдох сквозь зубы и, удерживая равновесие на неровной поверхности, стараюсь трезво оценить ситуацию. Осколок, похоже, вошел неглубоко, так что я смогу самостоятельно его вытащить.

Быстро оглядываюсь по сторонам, замечаю неподалеку большой лист капустного цвета и, чтобы не порезаться, оборачиваю им осколок. Держу ухо востро – нельзя прозевать топот Кая внутри дома, – сжимаю стекло в руке, зажмуриваюсь и тяну.

Из горла вырывается какой-то первобытный рык, по щекам текут слезы. Отбрасываю осколок с кроваво-красным острием в сторону и слышу, как он с тихим звоном падает на каменную плиту.

Рана кровоточит, но не сильно, – в общем, от потери крови точно не умру.

Но если этот осколок меня не убил, то Кай еще может.

Прикусив губу, скатываюсь с похожего на жесткую подушку пригорка – это оказывается мешок для выращивания – и, стоя на четвереньках, перевожу дыхание. На каменной плите подо мной появляются темные капли крови. Зажимаю рану ладонью.

Главное, чтобы, как это говорят, жизненно важные органы не были задеты.

Но что это?

Вскидываю голову.

Скрип шагов на лестнице?

Все, надо бежать.

Спящие переулки в предрассветный час лилово-голубые. Прижав ладонь к животу, босая мчусь по мокрому от грязи и колючему от гравия и песка тротуару. Дома темные, на бегу замечаю только пару освещенных окон.

Ленточная застройка на восточной окраине Хэвипорта для меня словно погруженный во мрак замок. Половина домов заброшены, парадные двери разрисованы граффити.

Ускоряю шаг.

Надо быстрее попасть в ту часть города, что за мостом. Там безопаснее, и я наверняка смогу найти хоть кого-то, кто не спит. В такой час некоторые горожане уже выходят из дома на работу, очищают на подъездных дорожках свои машины от образовавшейся за ночь изморози.

Смотрю на мобильный: полоска сигнала исчезла. Голова кружится, сначала быстро, а потом резко перестает, как будто кто-то крутит лототрон. Перед глазами мелькают картинки с острыми осколками стекла и кровоточащей раной в моем животе. Накатывает слабость. Ноги и руки становятся как будто невесомыми.

Пытаюсь понять, в каком направлении иду.

И выйду ли я так к мосту?

Дорога становится круче; круче, чем следовало бы. Я перестала следить за временем, но прошла, должно быть, прилично, потому что район Кая давно остался позади, а я уже не бегу, а бреду, пошатываясь, как пьяная. И даже не знаю, сколько еще смогу двигаться вперед. Болевой порог пришел в норму, теперь у меня в животе словно рыболовный крючок, за который кто-то то и дело дергает.

Осматриваюсь и не могу понять, почему я еще не на мосту? И почему воздух становится холоднее?

Останавливаюсь и упираюсь руками в колени. Вокруг меня при тусклом свете появляются знакомые очертания. Столб ограждения, перелаз. Неровные живые изгороди, уходящие вдаль черные поля.

Поняв, что выбрала неверное направление, в отчаянии зажимаю рот ладонью.

Железнодорожный мост ниже по склону холма, до него отсюда минут десять ходу, не меньше.

Ну конечно, я в спешке выбрала не тот переулок, а дальше меня вели помутившееся сознание и обезвоженный мозг. В горле пересохло, даже сглотнуть не могу. По телу расползается слабость. Теперь понимаю, что кровотечение не останавливается.

Можно повернуть обратно к мосту, но что, если снова на какой-нибудь развилке сверну не в том направлении? Что, если от слабости вообще не смогу идти дальше или, того хуже, потеряю сознание? Нельзя, чтобы он нашел меня в таком состоянии. Он вообще не должен меня найти.

Смотрю на голые черные поля и вспоминаю о заброшенном маяке, одиноко стоящем на продуваемом всеми ветрами обрыве.

И слова Линн: «В детстве он был нашим секретным убежищем».

Ее мечтательный голос звучит у меня в голове: «Там на самом верху в старой диспетчерской есть люк; если закрыть его на засов, до тебя никто не доберется».

Где-то на дороге у меня за спиной слышны тихие, размеренные звуки. Напрягаюсь так, что даже обернуться не могу.

Шаги.

Так ни разу и не оглянувшись, добираюсь до перелаза, поднимаюсь по расшатанным ступенькам и спрыгиваю на траву по другую сторону изгороди.

Гроза взрыхлила землю, как ребенок, заигравшийся с картофельным пюре. Из последних сил бреду по полю, заледеневшие комья земли больно впиваются в мои нежные подошвы.

Позволяю себе оглянуться. В тусклом свете сложно разглядеть что-то, кроме изгородей, но если те шаги были его, значит расстояние между нами сокращается и скоро он меня нагонит.

Продолжаю взбираться по склону.

Когда рельеф поля выравнивается, убираю липкую ладонь от живота и с шипением втягиваю воздух сквозь зубы. На пальцах свежая кровь. Не останавливаясь, достаю из кармана мобильный, проверяю сигнал – одна мерцающая полоска.

Набираю сначала службу спасения, потом Линн, но вызовы обрываются, прежде чем мне успевают ответить.

Одной дрожащей рукой набираю несколько сообщений с неизбежными опечатками.

линн. это беккет, я в беде. кай преследует

я у старого маяка. пожалста приходи

мне надобежать. звони в полицию. прходи на маяк