Изола - Аллегра Гудман

– А что он сказал напоследок?

– Просто выдохнул. И я увидела, как его душа отделилась от тела.

– Увидела? В самом деле?

– Да.

– Откуда ты знаешь, может, это была не душа, а дым от свечей!

– Дым серый, а душа была белая-белая.

– Повезло же тебе, – прошептала я.

Клэр потрясенно уставилась на меня:

– Смерть отца стала для нашей семьи огромным ударом.

– Прости, – смущенно извинилась я. – Я хотела сказать другое: чудесно, что ты его помнишь.

После похорон главы семьи Клэр с матерью покинули свой дом и стали работать в чужих. Какое‐то время мадам Д’Артуа прислуживала в Беарне сестре самого короля Маргарите. Там Клэр довелось увидеть золоченые торты и даже подержать книжку размером с ладонь. Эта самая Маргарита, королева Наваррская, подарила Клэр кольцо, на котором была выгравирована буква «М», ее инициал. Украшение было из чистого золота, и Клэр всегда носила его с собой – на удачу.

Наследства моей подруге не досталось, зато она повидала мир. Клэр бывала на пирах, наблюдала, как дамы играют в шахматы, слышала несравненно прекрасную музыку, гуляла по залам, в которых всю зиму топили камин, спала на простынях, пропитанных ароматом лаванды. Мы любили болтать об этом. Как‐то летом мы даже нарезали немного лаванды в саду, а потом выстелили свои кровати пахучими веточками, но за ночь стебли изломались и раскрошились под простынями, и в итоге мама Клэр попросила слуг вытрясти постели, а нам сказала так:

– Я не святая мученица, чтобы на соломе спать.

– Твоя матушка говорит, что вовсе не святая, но ведет себя именно так, – заметила я подруге во время очередной нашей прогулки в саду.

– В каком смысле?

– Она такая хорошая и спокойная.

– Дело не в святости, – возразила Клэр, – а в воспитании.

– Но при этом она грустная, – продолжала я.

– Возможно, – с ноткой тревоги в голосе согласилась моя подруга.

– Она скучает по двору и королеве?

– Не могу сказать, – нахмурилась Клэр.

– Не можешь или не хочешь?

Она промолчала.

– Назови самое страшное событие в своей жизни, – попросила я.

– Я же тебе уже про него рассказывала. Смерть моего отца.

– Нет, это был ответ на вопрос про самое раннее воспоминание.

– А что, разве нельзя дать один ответ на два разных вопроса?

– Можно, – признала я и остановилась на дорожке, усыпанной гравием. – А почему ты меня никогда ни о чем не спрашиваешь?

Клэр зарделась.

– Я ведь не в том положении, – робко сказала она.

– Очень даже в том, если мне этого хочется, – властно объявила я: в те годы меня еще не покинула дерзость. – Ты ведь должна меня слушаться, правильно?

Клэр замялась, а потом несмело возвратила мне мой же вопрос:

– А у тебя в жизни что было страшнее всего?

– Точно не смерть отца, – ответила я. – Да и матери.

– Почему?

– Я была слишком маленькая и ничего не понимала.

– Что же тогда тебя мучило больше всего?

Я остановилась посреди тропинки и долго молчала, погруженная в задумчивость. Приятно было наконец оказаться в роли того, кто отвечает.

– Что у меня нет сестер, – наконец ответила я.

– Это самое страшное?

Я кивнула.

Клэр молча протянула мне руку. Я сперва застыла, а потом соединила наши ладони.

С того дня мы стали разделять друг с другом всё: одежду, новости, мнения. Мы перешептывались, читали, шили, гуляли вместе – понемногу вычеркивая взрослых из нашей жизни. Теперь мы были неразлучны.

– Смотри-ка, научилась себя вести! – похвалила меня как‐то Дамьен, и в ее взгляде одновременно читались и радость, и гордость, и обида.

А мадам Д’Артуа только молча за нами наблюдала.

– Интересно, что она про нас думает, – сказала я Клэр, пока мы вместе читали учебник.

– Она думает не про нас, а про будущее, – поправила меня подруга. – Как и следует.

Мы не сводили глаз со страницы, а головы склонили так низко, что почти столкнулись лбами.

– И что говорит? – шепотом полюбопытствовала я.

– Пока ничего такого, – ответила Клэр, тоже шепотом.

– А повтори слово в слово!

– Повторила бы, не попроси она никому не рассказывать, – не уступила Клэр. Ее ответ был честным и правильным, но я ощутила укол разочарования.

Я по-прежнему горячо завидовала подруге, ведь у нее была мать. А вот мадам Д’Артуа, знавшую слишком много, я побаивалась. Но в один погожий летний день наша сдержанная учительница позволила Клэр намекнуть мне на то, о чем не могла говорить открыто. Это было своего рода предупреждение.

Случилось все так. Мы с Клэр отправились гулять в сад. Весело светило солнышко, вот только подруга была мрачнее тучи.

– Что такое? – спросила я.

– Не хочу рассказывать.

– Что‐то с матушкой? Она заболела?

– Нет, она здорова.

– А ты? – с тревогой уточнила я.

– Я буду по тебе скучать, – вдруг призналась Клэр.

Все мои страхи как рукой сняло: я решила, что разлуку с Клэр уж точно смогу предотвратить.

– Мы не расстанемся, – пообещала я. – Я никуда тебя не отпущу!

Она нервно вертела золотое кольцо на пальце.

– Так я и не уеду.

Я остановилась посреди тропинки. Она тоже. Тут до меня начал доходить смысл намека.

– Мне еще нет пятнадцати.

– Это неважно. – Клэр понизила голос: – Матушка знает кое-кого из Монпелье. Твоему жениху уже шестнадцать, и ростом он со взрослого мужчину. Его отец написал твоему опекуну – про приданое спрашивал.

– Роберваль уехал, он сейчас в плавании.

Клэр взяла меня под руку и прошептала:

– Уже нет. Он вернулся.

Глава 3

Когда опекун пригласил меня к себе, в душе проснулся страх, не то что в прошлый раз. Я понимала: речь пойдет о моей свадьбе. Сегодня мне сообщат, когда она состоится и дождусь ли я пятнадцатилетия в девицах.

На встречу я надела платье оливкового цвета с квадратным вырезом, отделанное позолотой. Обувь тоже была позолоченной, а на пальце поблескивало кольцо с рубином. Пока мы с Дамьен шли длинными коридорами, я обдумывала, что сказать. Если моя участь решена и меня хотят отослать, нельзя ли хоть немного подождать? А если уехать надо прямо сейчас, можно ли взять с собой мадам Д’Артуа и Клэр? Ну пожалуйста, думала я, велите повременить со свадьбой, не высылайте меня одну. Разум подсказывал, что опекун разозлится, если я начну плакаться и умолять поступить по-моему.

Роберваль работал за столом в огромном зале, украшенном гобеленами. Рядом сидел новый секретарь, юноша со светлыми волосами и карими глазами, но на него я взглянула лишь мельком.

– Кузина! – воскликнул Роберваль, поднявшись с места при виде нас. Я остановилась, и только когда он поманил меня к себе, подошла ближе. – Как ты выросла! Сколько тебе уже?

– Тринадцать, мой господин.

Глаза у него так