Пять строк из прошлого - Анна и Сергей Литвиновы
Днем носились на лыжах по заснеженному лесу. Вечером им, видимо, оттого что мама Антона высокий чин имела, разрешали посещать местную сауну – домик на отшибе. Эдик с Тошей забуривались туда после ужина. Пили чай и водку, парились докрасна, прыгали в снег.
Однажды, подвыпив, Антон спросил друга:
– Что у тебя с Валентиной?
– С Валентиной у меня все, – лапидарно отвечал Эдик.
– В смысле: все было? Это не новость.
– В смысле – все закончилось. Баста. Харэ.
– Да ты что? Почему закончилось-то?
Эдик рассказал.
Эдик
– …Я предлагаю нам пожениться.
– Эдик! Что я слышу! Ты делаешь мне предложение?
– Можно сказать и так.
– Подожди: то есть ты серьезно просишь моей руки?
– Ты же знаешь, как я к тебе отношусь.
– Вообще-то руки обычно просят не у девушки – а у ее родителей.
– Хорошо, я готов и у родителей. Но у тебя ведь отца нет?
– Вынесем его за скобки. В уравнении остается мама.
– Хорошо, я попрошу твоей руки у твоей мамы. Ты хочешь этого?
– Да, хочу этого.
– Замечательно. Назначай день и время высокой аудиенции.
Валентина с матерью жили, как и Эдик, в Люберцах. В двухкомнатной квартире в панельной девятиэтажке. Дом был точь-в-точь такой, как у Тошки на Ждановской, только не белой плиткой отделан, а голубой. Работала мама в Москве, в каком-то то ли научном, то ли в проектном институте. Должность ее и заработок, по всей видимости, были невеликими. В те времена примерно все жили в одинаковых квартирах и трудились на одинаковых работах.
В назначенный день, в одну из январских суббот, Эдик явился по адресу, хорошо ему известному. Не раз и не два предавался он здесь неге в пору, когда мать Валентины дома отсутствовала. В руках Миндлин тащил большой джентльменский набор: тортик, бутылку коньяка и букетик алых гвоздик. Что-то, кроме гвоздик, достать в январе было проблематично.
Мама, Инна Николаевна, держалась сухо, но любезно. Угощение подавалось плюс-минус одинаковое, как у всех: холодец, винегрет, салат «оливье». На горячее – утка, тушеная с яблоками и черносливом.
Застольный разговор потянулся натужно-напряженно: о грядущей защите, о распределении, о будущей работе и перспективах. Чтобы расслабиться, Эдик хлопнул одну за другой три рюмки коньяку. Потенциальной теще его скорострельность очевидно не понравилась – но наплевать.
Ножки от утки мама положила себе и дочери, потенциальному зятю досталась сухая спина. Так как никто не помогал Миндлину вырулить на нужную тему, он, не дожидаясь чая с десертом, бухнул напрямую, слегка запинаясь после коньяку: «Я п-пришел к вам, Инна Николаевна, чтобы п-просить руки вашей дочери!»
Мама наклонила голову и скомандовала:
– Валентина, оставь нас с Эдуардом наедине. – Валя послушно и церемонно удалилась на кухню. – И, пожалуйста, не подслушивай.
Оставшись тет-а-тет, Инна Николаевна разразилась речью:
– Я навела о вас справки, Эдуард. Не обижайтесь за мою дотошность и въедливость, но я считаю это своей обязанностью в качестве матери. Да, я знаю, что вы заканчиваете хороший вуз и получили неплохое распределение в Москве. Однако… – Театральная пауза, тяжелый вздох. – Однако я все же опасаюсь за будущность Валентины, если она вдруг станет вашей супругой. Во-первых, как я узнала – и как я вижу сегодня своими собственными глазами! – подчеркнула она, – вы, Эдуард, довольно часто прикладываетесь к бутылке и, видимо, в целом злоупотребляете спиртными напитками. Разумеется, это обстоятельство поддается корректировке, и мы могли бы помочь вам избавиться от пагубных привычек.
«Ни хрена себе заявочка, – подумал тут кандидат в зятья, – они что, собираются меня в наркологию вести? В ЛТП укладывать?»
А дама продолжала свое:
– Однако имеются иные обстоятельства – вы не обижайтесь, Эдуард, – которые никакой корректировке не поддаются. Я имею в виду национальный вопрос. Что греха таить! Я с детства выросла в атмосфере братского интернационализма, и для меня все нации и народности равны: белые, черные, серые в крапинку; узбеки, латыши, эстонцы, армяне. И я никогда не позволяла себе и не позволю ни малейшего выпада по отношению к людям вашей национальности. Но вы же сами видите, Эдуард! – Маманя потихоньку распалялась. – Если вы, допустим, женитесь на Валечке и останетесь в нашей стране – какую будущность вы уготовите себе, да и ей? Вы же видите, что с самого верха есть указание не продвигать и не способствовать карьере лицам еврейской национальности. Как обойти такие препоны? Вам всю жизнь будут ставить палки в колеса! И вы, не сомневаюсь, с вашим недюжинным умом и талантом (об этом я тоже осведомлена!) станете прозябать где-то на второстепенной должности и злиться, что вас обходят по службе гораздо менее способные коллеги. А если учесть при этом вашу тягу к спиртному… Вполне естественно, что подобная ситуация и на моей Валечке, и на ее карьере отразится… Но есть и иной вариант. Есть вероятность, что однажды вы, не выдержав или обидевшись, подадите заявление на выезд из страны. Допустим, вам его разрешат и не будут мытарить, как многих. Но вы ведь уедете не один – а конечно, с Валентиной! А раз так, значит, я ее никогда не увижу! – Мама страстно приложила руки к груди и даже всхлипнула. – А ведь она – моя единственная дочь! А внуки?.. Что же, значит, я никогда не увижу своих будущих внучат?!
– А вы поедете с нами, – спокойно заметил Эдик. – Хотя мне этого не очень хочется.
Инна Николаевна слегка зависла от неожиданного сбоя в заготовленной ею программе, однако взяла себя в руки и закончила:
– Иными словами, я вас на брак с моей дочерью благословить не могу. Я, конечно, понимаю, что теперь слово родителей ничего не значит, и вы с Валентиной можете поступать, как вам заблагорассудится, со мной не посчитавшись. Но мое материнское слово – такое.
В ответ Эдик, как бы подтверждая всю свою порочность, потянулся к бутылке, налил себе коньяку и немедленно выпил.
– Что ж, я понял ваше мнение, Инна Николаевна. Не скажу, что мне очень приятно было познакомиться.
Он не спеша вышел из-за стола и потянулся в прихожую одеваться. Мамаша последовала за ним. До последнего Эдик ждал, что Валюха не выдержит, выбежит из кухни, оттолкнет мать, бросится ему на шею, прокричит: «Милый, забери меня отсюда, уедем хоть на край света!»
Но – нет. Она так и просидела, пришипившись, и даже
