Убийство перед вечерней - Ричард Коулз
Окна библиотеки выходили в парк, и Одри думала о том, что лучшего вида не найти во всей Англии. Она в очередной раз с неизменным восхищением глядела на каштаны, дубы и кипарисы, на овец, щиплющих траву, и на пришедших покормиться оленей совсем вдалеке, в парке у пруда: они коричневыми точками вырисовывались на серебре в вечернем свете. Обзор слегка загораживал хозяйский кот Юпитер, похожий на белое меховое облако и довольно агрессивный; обычно он спал на ступеньках библиотеки, но сейчас тоже глядел на оленей и бил по стеклу лапой, самонадеянно пытаясь их поймать.
– Еще чаю? – спросил Бернард, нависая над Одри с подтекающим чайником из нержавейки.
– Спасибо, – сказала Одри, безуспешно пытаясь подставить чашку под непредсказуемую струю. Что ж, по крайней мере им подали чашки, и весьма изящные, хоть Одри и не улучила момент заглянуть под донышко и разглядеть марку. Когда они с Дэниелом только приехали в Чемптон и их впервые пригласили на чай, ее сразу же постигло первое разочарование: как оказалось, семья де Флорес относилась к своему родовому богатству совершенно равнодушно. Для них, подумала Одри, эти чашки и блюдца – обычная посуда (а она-то разбиралась в дорогих марках и не перепутала бы «Споуд» с «Дерби»), а многочисленные портреты на стенах – что-то вроде красивого альбома с изображениями полузабытых или вовсе забытых предков, хотя неизменные рыжие волосы и голубые глаза на этих портретах ясно и недвусмысленно, словно распорядитель на балу, заявляли о том, что перед зрителем де Флоресы. За первым разочарованием последовали и другие. При первой встрече с Бернардом Одри вежливо упомянула его титул, а он в ответ назвал ее по имени, не предложив, однако, называть по имени его, так что и восемь лет спустя она не знала, как к нему обращаться. Поэтому она старалась вовсе не использовать обращений. Сын ее не стал смущаться; с самого начала они с Бернардом называли друг друга по имени: в этом высшем круге он чувствовал себя вполне уверенно. Дэниела, в отличие от Одри, похоже, не заботили звания и титулы, и она думала, что причиной тому – его священническое призвание, а не характер. В детстве он был гораздо более чувствителен ко всем этим иерархическим нюансам. Впрочем, она сама его этому научила.
Одри, однако, без всякого смущения обращалась по имени к представителям младшего поколения де Флоресов – детям от второго брака Бернарда. Его дочь Гонория вышла навстречу Одри: сверху ее фигуру драпировал розовый кашемировый джемпер, а снизу туго обтягивали джинсы («дизайнерские», подумала Одри).
– Одри, что вы думаете обо всей этой истории с туалетом?
– Я думаю, все это буря в чашке чая, – отвечала она, постукивая собственной чашкой о блюдце. – Когда появится туалет, все только спасибо скажут и быстро забудут ссоры. Правда же?
– Наверное, вы правы, – сказала Гонория, откидывая со своего прелестного лица прядь волос (надо же додуматься надеть розовый кашемир, когда у тебя рыжие волосы, подумала Одри). – Но туалет и церковь правда не очень-то сочетаются.
– Доживете до моего возраста – заговорите иначе.
– Знаете, во времена моего прапрадедушки в этом доме были только две уборные. И дюжины спален, включая те, что в мансардах. Один туалет на… не знаю… двадцать комнат? А в деревне, по словам Энтони, был один уличный туалет на двенадцать домов. Можете себе представить? Кажется, он вычитал это в каких-то протоколах Чемптонского благотворительного общества. Этот туалет еще называли «залом Тайного совета».
– Я думаю, в то время они и мылись из тазика при помощи кружки, если вообще мылись. Мы так делали в школе. В пансионе окна держали открытыми в любую погоду, и зимой подоконник покрывался льдом. Представляете себе, каково в таких условиях мыться из тазика? Помню, как-то ночью мне захотелось в туалет, но я не смогла заставить себя дойти до ледяной уборной и сходила прямо в раковину.
Гонория засмеялась.
– Я не смогла бы жить в доме, где не хватает туалетов. То есть я и без собственного туалета не смогла бы обойтись.
Гонория жила в Лондоне и помимо положенного ей содержания получала зарплату за работу «исполнительным консультантом» в одном шикарном отеле. Потому она и не могла представить себе существования без удобств в номере.
К ним подошел Алекс, младший брат Гонории. По нему тоже сразу было видно, что он де Флорес: рыжевато-каштановые волосы, голубые глаза, высокое и стройное, как у сестры, тело. Однако с внешностью ему повезло меньше: у него было лягушачье лицо настоящего английского аристократа, хотя костюм его смотрелся бы уместней на Кингс-роуд, чем на Сэвил-роу [18].
Официально они с Гонорией делили квартиру в Лондоне, но в действительности после того, как Алекс бросил Институт Курто [19], разочарованный и без степени, он жил в основном в Чемптоне, где было больше простора для его «занятий искусством». Одри не понимала, зачем Алекс ездил в Лондон смотреть на старые картины, когда ими было увешано все имение; но его вовсе не интересовали портреты восемнадцатого или любого другого века, даже если это были портреты его предков. Он открыл для себя движение «Длинная свинья» [20], основанное радикально настроенными выходцами из художественных школ в краснокирпичных пригородах Лондона, и встал под его изодранные знамена. Сегодня на Алексе была футболка с рисунком, который Джульен Темпл [21] придумал для панк-авангарда: два ковбоя без штанов, приветствующие друг друга. Приглядевшись, Одри поняла: то, что она сначала приняла за шестизарядники, на самом деле было их членами.
– Батюшки, – сказала она, – ну и развлечения в «Высоком кустарнике» [22]!
Вместо того чтобы, как обычно, эпатировать публику, Алекс первым поспешил сменить тему: он явно смутился, и в лицо ему бросилась краска.
– Как поживают ваши собаки? – вежливо спросил он. –
