Что скрывает прилив - Сара Крауч

Эрин.

– Джереми?

Джим протопал вверх по лестнице.

– Я в спальне! Вторая дверь налево, – отозвался Джереми.

– Спускайся сюда. Только что проезжал Элайджа. Он направляется в сторону дома.

Шериф заглянул в комнату.

– Что это?

– Ее дневник. Я нашел в тумбочке.

Джим строго поглядел на Джереми, и тот ответил, ничуть не смутившись:

– Что? Тут нет никаких интимных откровений. Зато есть зацепка: она пишет об Элайдже.

– Пойдем, дочитаешь по дороге. Похоже, полицейская машина его спугнула, а мне совершенно не хочется гоняться за ним, если он даст деру.

Они быстро прошли к машине и забрались внутрь. Джереми достал «глок» и кивнул на магазин, лежавший в бардачке.

– Заряжать?

Джим напряженно кивнул, выехал с подъездной дорожки и ударил по газам.

– Может пригодиться.

22

4 июля 1992 года

Элайджа налил кофе в голубую керамическую кружку – любимую кружку отца – и вышел с ней на крыльцо. Стояла почти кромешная темнота, только на горизонте белела тусклая полоска света: из-за гор неспешно вставало солнце, возвещая новый день. Проснувшись, Элайджа даже не взглянул на часы, но догадывался, что сейчас не позже пяти утра. Даже теперь, когда компьютер без дела стоял на столе и покрывался пылью, Элайджа не мог избавиться от привычки вставать ни свет ни заря.

Утро было прохладное, и он склонился над горячей кружкой. Лучше уж зябнуть на улице, чем сидеть за столом в кухне, где перед глазами издевательски маячит компьютер, напоминая о поражении – неоконченной рукописи в пятьдесят тысяч слов. Не то чтобы Элайджа опустил руки. Просто колодец иссяк. Неделями напролет он корпел над рукописью, желая довести историю до ума, но с каждым днем после разрыва с Накитой слов выплескивалось все меньше, пока не осталось ни капли, ни единой догадки, в какую сторону повернет сюжет.

Работы хватало, чтобы отвлечься от невеселых мыслей, но сегодня было четвертое июля – мало того, что у него выходной, так еще он поедет на пристань смотреть салют. В одиночку, без Читто. Без Накиты. В этот день, разумеется, не получалось думать ни о чем другом.

Как только размытый, призрачный сад приобрел в лучах вышедшего из-за гор солнца знакомые очертания, Элайджа энергично принялся за работу. Предстояло наколоть дров, причем немало. Недавно поперек тропы упала сосна, и он прикатил отпиленные куски к сараю. Древесина была плотной, твердой; такая будет гореть долго и медленно, согревая дом и удерживая в нем тепло зимними ночами, правда вот рубить ее было очень и очень непросто.

Элайджа раз за разом заносил топор, раскалывая круглые куски. Он еще не управился с первым чураком, как в плече начала пульсировать боль. Элайджа не останавливался: ему нравилось, как лезвие с глухим стуком врезается в дерево, как топорище дрожит в ладонях и как с каждым резким ударом он по каплям выводит свой гнев. Рубка дров превратилась в целительное занятие, простое и незамысловатое. Интересно, доводилось ли отцу испытывать похожие чувства? Уединяться в сарае после ссоры с матерью и обрушивать свою ярость на колоду? Вообще-то Элайджа не мог припомнить, чтобы родители хоть раз повздорили. В то время отец был человеком уравновешенным. Ссоры между ним и отцом начались после смерти матери, и в девяноста девяти случаях из ста Элайджа сам нарывался. Его нельзя было назвать строптивым подростком – любовь к кроссу сделала его достаточно дисциплинированным, чтобы держаться подальше от передряг, – но отцу с сыном-подростком непросто уживаться под одной крышей, тем более в хижине, которая с годами все меньше напоминала Элайдже любимый дом его детства и все больше – тесную, душную тюрьму.

Пока Элайджа размахивал топором, солнце незаметно поднялось над сараем. Только по неприятной рези в желудке он догадался, что на часах полдень, а с самого утра у него во рту не было ни крошки – только кофе глотнул. Элайджа вонзил топор в колоду и вернулся в дом, снял мокрую от пота футболку и швырнул ее в сторону стола. Футболка шторой повисла на экране компьютера; там он ее и оставил. Разогрел на плите кастрюлю с рисом, достал из кладовки банку маринованных овощей. Деньги, вырученные от продажи гаража, потихоньку копились на счете, так что на еде можно было не экономить, но Элайджа все равно предпочитал кормиться тем, что вырастил на своей земле.

Пока он уминал тарелку над раковиной, плечо онемело, и о том, чтобы вернуться в сарай, не могло быть и речи. Отправляться в гавань было еще рано, а в саду все дела были переделаны. В сотый раз на этой неделе Элайджа уставился на телефон, надеясь, что тот все-таки зазвонит. Когда они только расстались, он звонил Наките шесть раз, все – безуспешно, и теперь сопротивлялся порыву набрать ей снова. Он не хотел быть назойливым парнем, который не дает покоя бывшей девушке. Вместо этого ему следовало стянуть футболку с экрана и набросать несколько фраз, но каким-то образом работа над книгой из привилегии, приносившей ему столько радости, превратилась в мучительную повинность, к которой его приговорил неведомый судья. Почему так произошло, Элайджа прекрасно знал. Он не мог на нее смотреть – даже на странице рукописи.

Главный герой его книги влюбился в женщину, которую Элайджа мог спокойно окрестить Накитой. Это была она, вплоть до крошечной родинки за левым ухом. Сдуру он впустил ее в книгу, Накита вцепилась в его историю и постепенно завладела ей полностью. Достать ее он не мог. Словно растение, она пустила в почву корни и так разрослась, что избавиться от нее можно было, только выкорчевав ее вместе с землей.

Чтобы убить время, Элайджа отправился побродить по лесу. На плече у него висел лук, и он то и дело останавливался, чтобы пострелять по курчавым листочкам и дрожащим на стволах пятнам света – так, чтобы не задеть ничего живого. Запасов у него было достаточно – хватит на несколько дней, – а свежая дичь быстро портится. Элайджа машинально свернул на звериную тропу; ноги повели его сами, и он ошеломленно заморгал, глядя на ослепительные блики, пляшущие по водной ряби. Зачем он пришел? Куда ни глянь – везде она: в воспоминаниях, в порывах ветра, в красоте этого места.

На южном берегу, в тенистом уголке под елями, зашевелились утки, и Элайджа на автомате присел на корточки и натянул лук. Не было ни одной причины стрелять по уткам, он это знал. Но внутри пробудилось какое-то болезненное, истерическое чувство, от которого вдруг захотелось спустить тетиву и услышать пронзительный