Ночи синего ужаса - Эрик Фуасье
Его собеседник зарделся от возмущения и порывисто вскочил, чтобы сменить невыгодную позицию.
– Нет, вы видали, каков невежа?! – возопил он, призывая остальных ждунов в свидетели. – Воистину, в нынешние времена нигде нельзя почувствовать себя в безопасности!
– Безопасность – это я[71], – авторитетно сообщил Видок и обвел аудиторию грозным взглядом на случай, если кто-то наберется смелости вмешаться. Удостоверившись, что все вокруг старательно отводят глаза и делают вид, будто ничего не происходит, он с плотоядной улыбкой кивнул Валантену. – Идите сюда, друг мой, усаживайтесь поудобнее. Сей образчик благовоспитанности горит желанием уступить вам свое место.
Седовласый господин чуть не задохнулся от негодования, но безмятежная самоуверенность бывшего каторжника вкупе с полным отсутствием поддержки со стороны остальных просителей отбила у него желание продолжать дискуссию. Сердито бормоча себе под нос, он спешно ретировался в другой конец помещения.
– Вы перегибаете палку, Франсуа! – шепнул Валантен, садясь рядом с Видоком на банкетку. – Это, в конце концов, неблагоразумно! Вы же не знаете, с кем имеете дело, и однажды это может вам аукнуться.
Видок бросил презрительный взгляд на ворчуна с газетой, который все еще угрюмо жевал губами в своем углу.
– Пьер-Мари Латуш, в узких кругах известный также как Хитрый Котяра, – монотонно заговорил шеф
«Сюрте», будто читал вслух досье. – В восемьсот двенадцатом отмотал трехлетний срок в тюрьме Сент-Пелажи за долги и подделку подписей. С тех пор ухитрился встать на ноги, завладев заказами на снабжение государственной администрации, благодаря правильным суммам, занесенным правильным людям. Сменил фамилию на Ла-Уссэ по названию купленного им поместья под Меленом… Даже в облике почтенного буржуа я опознаю рожу давнего клиента.
Валантен, восхищенный столь удивительной зрительной памятью коллеги и его познаниями в биографиях всякого сброда, перестал терзаться угрызениями совести, поудобнее устроившись на изящной банкетке.
Впрочем, долго ждать им не пришлось – вскоре открылась дверь, на пороге показался чопорный секретарь и объявил:
– Господа Видок и Верн!
По приемной пронесся возмущенный шепоток – остальным ходатаям не понравилось, что пришедших последними примут вперед тех, кто томится здесь уже больше двух часов в надежде на аудиенцию у министра. Один месье с пышными бакенбардами и лентой Почетного легиона на рединготе даже рискнул уточнить у фактотума, доложил ли тот о его особе. «Ну разумеется, господин граф», – отозвался тот лапидарно, сопроводив ответ неприязненным взглядом. Было очевидно, что этот цербер на службе Перье наслаждается возможностью вот так третировать представителей высшего света, заставляя их ждать или оказывая милость допустить к хозяину.
Вслед за лакеем, которого распирало от осознания собственной важности, двое полицейских миновали первый кабинет, видимо, принадлежавший их провожатому, и вошли в гостиную с видом на сад этого некогда частного особняка.
Человек высокого роста, с властным лицом и стремительной походкой мерил шагами свои владения, читая вслух документ, который держал в руках. При виде посетителей он замолчал и протянул секретарю лист, исписанный убористым нервным почерком.
– Вот, Гранжье, это последний перечень профилактических мероприятий. Необходимо распространить его по всем больницам и диспансерам, а также по полицейским участкам всех округов для немедленного исполнения.
Голос у него был повелительный, почти резкий, а жесты, которыми он сопроводил приказ, весьма энергичными. Не было сомнений: Казимир Перье рожден командовать и делает это с удовольствием. При одном взгляде на его волевое лицо Валантен лучше уяснил себе, как нынешний председатель Совета добивается своего от Палаты депутатов, в которой у него далеко не абсолютное большинство консервативных сторонников, и как ему удалось заполучить власть в государстве. Всего за несколько месяцев этот господин подчинил себе правительство, вынудил Луи-Филиппа перенести королевскую резиденцию в Тюильри, вытребовал право проводить совещания кабинета министров без присутствия монарха и подавил manu militari[72] восстание лионских ткачей в прошлом декабре. И еще острее встал вопрос: что за соображения высочайшей важности заставили государственного мужа такого уровня вызвать к себе двух скромных чиновников из Префектуры полиции?
– Присаживайтесь, господа, – бросил министр, указав на два простых деревянных стула с узкими сиденьями, являвших собой резкий контраст с богатой обстановкой кабинета, и, видимо, не случайно. Сам он расположился в роскошном кресле за столом и широким жестом обвел ворох бумаг на своем рабочем месте. – Нынешняя эпидемия – поистине страшное бедствие. Можно подумать, мы вернулись на столетие назад, в пору последнего буйства черной смерти. Только за прошлый день холера унесла порядка восьмисот жизней!
Видок поерзал на стуле, пытаясь умостить на неудобном сиденье свой обширный зад. Валантен не знал, чего ожидать от этого разговора, и тоже хранил настороженное молчание.
Казимир Перье продолжил:
– Я только что распорядился о новых профилактических мероприятиях, призванных остановить распространение болезни. В портах вводятся карантины, во всех крупных городах учреждаются санитарные комиссии, почтовые отправления будут обрабатывать спиртовым уксусом. Помимо того, я приказал временно переоборудовать запасные житницы Парижа под больницы на случай наплыва зараженных. С завтрашнего дня будут вывешены оповещения о вступающих в силу новых запретах. Они подразумевают крупные штрафы за накопление мусора в общественных местах, за слив грязной воды и нечистот на улицы, за выгул в городе скота и домашней птицы… Кстати, мне докладывали, что первые принятые меры вызвали недовольство в простонародных кварталах. Так ли это?
Видок и Верн обменялись быстрыми недоуменными взглядами. Неужели первый министр королевства пожелал видеть их лишь для того, чтобы получить отчет о настроениях горожан?
– Болезнь затронула в первую очередь самые бедные слои населения, – сказал Видок. – Вполне естественно, что они настроены довольно агрессивно. Их злость подогревает тот факт, что богатые парижане предпочли покинуть столицу на время эпидемии. Некоторые в народе уверены, что холера не обычная болезнь. Прошу прощения, месье, но они считают, что правящий класс решил таким способом избавиться от простого люда.
Председатель Совета нахмурился.
– Я в курсе безумных слухов об отравителях, – сухо проговорил он. – Необходимо найти способ пресечь эти опасные инсинуации. К несчастью, сейчас у нас есть заботы поважнее. – Казимир Перье взял со стола отпечатанную типографским способом листовку и развернул ее к полицейским. – Вот, полюбуйтесь. Это сейчас раздают на улицах Парижа кому ни попадя. Почитайте, почитайте!
Это оказалась лубочная картинка. Под заголовком «Холера-морбус» на цветном офорте был изображен городской пейзаж – дома и памятник с триколором. На первом плане присутствовали четыре персонажа: двое больных бились в агонии на земле, держась за животы, а над ними стояла, обнявшись, парочка. Мужчина с зеленоватым лицом был худосочен, одет в лохмотья и похож на бродягу – он очевидным образом символизировал эпидемию, не ведающую государственных
