Изола - Аллегра Гудман
Сколько же правды было в этих рассказах? Пускай ими делились моряки, люди грубые и неотесанные, в глубине души я им верила и со страхом смотрела на морские просторы, думая о грозных чудовищах. За столом же опекуна таких шумных бесед не велось. Наш капитан был флегматичным нормандцем, а штурман – астрономом, знатоком звезд и течений, который не любил ни выпивать, ни горланить. Звали его Жан Альфонс, и родился он в Португалии. Этот бывалый моряк со смуглым обветренным лицом проплыл столько морей, сколько никому на нашем корабле и не снилось. Он носил с собой книжицу с собственными рисунками и подписями к ним. Кого тут только не было: и рыбы, и черепахи, и склизкие, юркие угри. Когда Жан Альфонс показал за столом свою книжицу, я пришла в восторг, но капитан при виде рисунков проворчал:
– Что же в них необычного? Самые банальные морские твари.
– Я рисую лишь тех, кого видел собственными глазами, – объяснил штурман. – Даже если морские змеи и рыбы-пилы существуют, мне они не встречались.
Водоворотов он не боялся, потому что ни разу не видел, чтобы в них тонули целые корабли. Морские волки тоже его не страшили, ведь и с ними он за долгие годы плаваний ни разу не сталкивался. Но чего он и впрямь боялся, так это болезней и голода. Ему доводилось наблюдать, как угасают люди на кораблях, где давно закончилась провизия, как жилистые тела превращаются в беззубые скелеты, неспособные даже подняться с палубы. Поэтому сильные ветра казались нашему штурману добрым предзнаменованием: они предрекали скорое прибытие, если обойдется без происшествий.
Пока что нам улыбалась удача и благоволил попутный ветер. Колонисты быстро освоились на корабле и теперь ходили по палубе так же уверенно, как по земле. Были среди них господа с женами и крикливыми младенцами, были строители, ремесленники и земледельцы, а были и дельцы, воодушевленно болтавшие о золоте. Всех переполняла надежда, всем не терпелось поскорее начать жизнь с чистого листа.
Даже Дамьен и та вскоре ожила. К ней вернулись и румянец, и трудолюбие. Судовое начальство отдавало ей в починку свою одежду, как и жены некоторых колонистов. Некоторые платили няне серебром, некоторые – пуговицами, а кто‐то однажды даже принес маленькую баночку айвового варенья.
– Пока могу иголку в руках держать, не пропаду. Даже тут пригожусь, – довольно приговаривала няня, складывая в сторонку свой заработок.
Но ночью печаль и страх возвращались к ней. Как‐то раз, когда мы уже легли спать, Дамьен вдруг запричитала:
– Как же мы будем дальше? Мы ведь утонем, как пить дать!
– Исключено, – возразила я. – Корабль у нас надежный и прочный. Да и погода хорошая.
– Увы нам, увы! – Дамьен уткнулась носом в подушку. – Этот самый попутный ветер уносит нас все дальше от дома, в дикие и жестокие края.
Тут мне нечего было возразить, ведь няня всколыхнула и мой страх. Я тоже боялась неизведанной страны, где нам предстояло поселиться, а Робервалю – править. В Новой Франции мой родич сможет учредить любые законы, думала я. Эта земля окажется всецело в его власти – как и я сама.
Иногда я представляла себе, что все еще обойдется, что опекун устанет от меня – или от моей глупости – и найдет корабль, на котором я отправлюсь домой. А порой пыталась убедить себя, что в Новом Свете мне страшиться нечего, ведь Роберваль чтит Бога и закон. Но все равно никак не могла отделаться от гнетущего предчувствия. Я понимала: он заставит меня жить с ним.
– Жаль, что нельзя у нас тут Деву Марию поставить, – посетовала Дамьен. Увы, образ, как и мой верджинел и прочий багаж, хранился в другом отсеке. Мы не могли ни взглянуть на священный лик, ни преклонить колени в молитве, как делали дома: для этого каюта была слишком уж тесной. Только и оставалось, что молиться шепотом прямо в постели.
– «Господь – Пастырь мой, мне подаст все, что нужно, – прочитала я по памяти. – К пастбищу пусть укажет, да к чистым ручьям…»
– Не сыскать тут чистых ручьев, да и до пастбищ далеко, – запричитала Дамьен. – Вот бы сейчас домой, в родную часовню…
– И книжку про славных дам почитать.
– О да! – подхватила няня. – Неужели ты ничего оттуда не помнишь?
– Дай подумать.
– Там про добродетельных женщин, – подсказала няня.
Я улыбнулась в темноте.
– Да-да, кое-что припоминаю.
Я рассказала ей о Памфиле, которая, наблюдая за гусеницами, поняла, как изготавливать тончайший шелк; об Эсфири, которая спасла еврейский народ от гибели и помогла ему добиться царских почестей; о Дидоне, которая так любила своего супруга, что бросилась в огонь, когда он ее оставил.
– Большой грех, – заметила Дамьен, приподняв бровь.
– Эней ее бросил, – напомнила я. – Так что ее поступок можно понять.
– И пускай бросил. Это не оправдание. Какая жуткая история!
– Я думала, Дидона – твоя любимая героиня.
– Вот уж нет. Она же язычница!
– О ком дальше рассказывать, о Саре или о Ребекке?
– Лучше про Руфь, – попросила няня.
– Она была столь благочестива и добродетельна, что после смерти супруга осталась жить с его матерью и еврейским народом, к которому та принадлежала.
– А еще она собирала остатки урожая с полей великого царя, – припомнила Дамьен.
– Именно. Она пробралась ночью к сборщикам урожая и легла спать у ног их предводителя. Проснувшись, он увидел ее и решил взять в жены.
– Ах, Руфь, – с чувством сказала Дамьен, – ты никогда не теряла веры, и Господь не забыл тебя.
Вскоре няня наконец задремала, но я никак не могла уснуть. Если я сохраню чистоту, как Руфь, и верность, как Дамьен, тогда Господь меня не оставит? Тогда он поможет мне? Я и рада была в это верить, вот только никак не получалось. Да, подлинная праведность рассеивает тьму, но мне до нее
