Без выстрела - Анатолий Дмитриевич Клещенко

Последним с Подкленовым разговаривал дежурный конюх. Предупредив, что гнедой четырехлеток, которого заседлали для Подкленова, очень пуглив и «маленько с норовом», наказал:

— Не вздумай, как приедешь, сразу коней поить. Сперва остынут пущай.

— Не учи, не впервые. Начальник, чуть что, грозится за коней голову оторвать, а мне с оторванной головой ходить не охота, — прозвучал ответ.

— Да по настилу возле второго ручья поосторожней, смотри, ног чтобы не поломали.

— Ладно. Я их на руках перенесу. Можно?

Конюх шутливо плюнул в его сторону, и разговор на том кончился.

Тот факт, что ни кассир Антонина Лезина, ни Подкленов не вернулись в тот день на прииск, опять-таки не вызвал тревоги. Мало ли: деньги не перечислили, у катера «забузил» двигатель. А Подкленов, чтобы не гонять зря коней, ждет на берегу. Изыскателю не привыкать — разложил костер, одну полу ватника подстелил, другой укрылся. У парня еще два плаща к тому же; худо только, если перекусить не взял. Ну, да он «дюжо́й», Васька Подкленов. Выдержит. Да и Тонька — тоже.

Тревожиться начали на другой день, с полудня. Навстречу выехали сам Раменков и бухгалтер Новиков. Последний прихватил трехстволку, главным образом в надежде подстрелить дорогой глухаря. Степан Ильич «вооружился» походной аптечкой: может, споткнулся конь, человек упал и разбил голову, а второй беспомощно сидит возле — помочь нечем, оставить нельзя.

Ни ружье, ни аптечка не понадобились.

На берегу, свидетельствуя о том, что катер вчера приходил, прибавилось две бочки соляра и ящик с запасными частями для локомобиля.

Раменков с бухгалтером ошарашенно переглянулись. Начальник тяжело спрыгнул с седла, бросил повод спутнику и начал присматриваться к следам.

— Кони их здесь были. И — ушли назад. К Площадке… — Он растерянно смотрел на бухгалтера, будто ожидал объяснения, почему дорогой не произошло встречи: ведь дорога-то одна! Единственная!

— Странно! — сказал Новиков.

— Страшно, — поправил Степан Ильич.

— Стоп! — крикнул он погодя немного. — Лезина в резиновых сапогах поехала? Не знаешь?

— Да, по-моему…

— Вот след. Резиновые, женские. Значит, Лезина прибыла с катером?

Опять вопрос, на который нельзя ответить.

— Ты поезжай потихоньку; я впереди пойду, — распорядился Степан Ильич. — По следам.

— Может, следы старые? — спросил бухгалтер. — Когда провожали Тоньку. Тоже ведь — два коня, туда и назад…

— Пока мы сюда ехали, я и сам так думал. Свежие следы, теперь это понятно. Вчерашние.

Километров двенадцать продвинулись они, то теряя, на сухих участках пути, то вновь находя следы подков. На двенадцатом километре трасса поворачивала направо. Слева склон сопки круто сбегал в распадок, к ключу, болотине.

— Давай сюда, Новиков! — позвал остановившийся Степан Ильич. — Коней привяжи. Шевелись же!

Бухгалтер подошел, с трудом переставляя вдруг отяжелевшие ноги.

— Видишь? — спросил Раменков.

Новиков ничего не увидел. Заросший травой участок дороги, две широкие колеи, выдавленные полозьями тракторных саней. И все. За обочиной начинался низкорослый кустарник; ниже по склону вставала стеной «черная», пихтовая тайга.

— Или коней туда увели, — рукой показал Раменков на эту черно-зеленую стену внизу, — или зверь крупный прошел.

Тогда, следуя взглядом жесту начальника, Новиков увидел блеклую полосу на зелени кустарников, казавшейся сверху одноцветной плоскостью; это завернулась, показывая более светлую исподнюю сторону, листва.

— И туда? — спросил Новиков, указывая на вторую, такую же светлую дорожку, несколько правее первой и уходящую под меньшим углом к трассе.

— Гм! — сказал Раменков.

Перебравшись за обочину, он опустился на корточки, зашарил в траве руками. Не оглядываясь, сообщил:

— Точно. Вмятина от подковы.

И зашагал вниз, иногда придерживаясь за ветки. Щелкнув предохранителем ружья, бухгалтер последовал за ним.

Шли, стараясь не зашуметь, слушая напряженную, как перед грозой, тишину. Новикову казалось, что из шейки ружья сочится влага — это потела сжимающая ее ладонь. Пихты уже закрыли от них небо, когда странные звуки впереди заставили обоих приостановиться. Оглушенным тишиной ушам эти звуки представились трудными выдохами борющихся людей. Или — хрипением умирающих.

Шаг, еще шаг…

Колыхнулись густые папоротники, затрещал валежник. Бухгалтер взял на изготовку ружье.

— Гады! Сволочи! — неожиданно выкрикнул Раменков, кидаясь вперед. — Новиков, нож! Нож давай! Скорей!

В папоротниках ворочалась лежащая на боку лошадь. Почти задавившаяся на ременном поводе, привязанном за пихту, она только бессильно всхрапывала, уже не порываясь подняться. На оскаленной морде пузырилась розовая пена. Над ней серой, похожей на плотный дым тучей вилась мошка.

— Ягодка. Васька ее заводной увел, для Лезиной, — объяснил Степан Ильич, когда повод был обрезан и возле дрожащей, обессиленной кобылы, все еще не могущей подняться, развели дымокур.

— А Гнедко? — спросил Новиков, будто начальник знал, где мог находиться второй конь.

— Тайга, — обескураженно буркнул Степан Ильич. — Найди попробуй.

И все-таки Гнедка удалось найти. Когда, с шатающейся лошадью в поводу, оба выбрались на дорогу, Новиков кивком показал на вторую белесую стежку.

— А туда?

— Пойдем.

Привязав кобылу вместе со своими конями и убедившись, что она более-менее успокоилась, они второй раз двинулись вниз по склону. Степан Ильич снова присел, шаря в траве, и обрадованно выдохнул:

— Есть!

Чуть ниже они даже увидели четкий отпечаток подковы на грудке слежавшегося песка, выброшенного при постройке норы барсуком.

Стежка опять привела в пихтач и затерялась бы, но дальше началась нетопкая открытая мочажина. Поваленная трава не позволяла сбиться. Оба не понимали, зачем второго коня понадобилось вести так далеко от дороги, но молчали: стоило ли удивляться мелочам, когда есть более важные поводы для удивления?

За мочажиной открылась старая гарь. Подсознательно готовый к тому, чтобы снова услышать хрип, Раменков больше слушал, чем смотрел вперед. И поэтому, перепрыгнув первую же валежину, с трудом удержал вскрик, споткнувшись о круп лежавшего за ней коня.

Почти из-под сапога Раменкова брызнули в разные стороны два испуганных горностая в невзрачных летних шубках. Гнедко не храпел, не косил сумасшедшим глазом. Юркие горностаи и рыжегрудые кукуши, неохотно взлетевшие на ближнюю осинку, не ради бескорыстного любопытства пожаловали сюда.

— Сдох, — грустно сказал Новиков.

— Застрелен, — поправил Раменков. — Убили Гнедка.

Он показал на маленькую пулевую ранку возле уха коня. И, подумав, спросил сам себя вполголоса:

— Коня-то, коня зачем надо было убивать?

Вот тогда-то Новиков и сказал:

— Волк — он, брат, и без