Без выстрела - Анатолий Дмитриевич Клещенко

— Туда? — кивнул головой в сторону стога Семен.

— Нет. К сеннику, к сараюшке за домом.

Неожиданно Рукосуев схватил за отвороты куртки гидролога, притянул к себе. Заглядывая в удивленные глаза, обжигая дыханием, прохрипел:

— Сл-лушай, С-серега! — у него словно перекатывалось что-то в гортани. — С-серега, этот человек — враг. Ты знал это?..

Семен напряженно следил за выражением лица Скурихина, готовый в любое мгновение применить оружие. Но гидролог не сделал попытки вырваться из рук Федора Федоровича, поднять тревогу. Видимо, он просто не понимал.

— Чей враг? Твой? Он ничего не говорил…

— Кр-рутишь?

— Да ты что, Федор Федорович? Объясни толком!

Только одно изумление читалось во взгляде Скурихина — ни тени страха, ни хитрости. Это было настолько очевидно, что Семен убрал пальцы с курков двустволки, а Рукосуев выпустил полы скурихинской куртки.

— Его ловили. Он спрыгнул с поезда…

Эх, они теряли дорогое время на разговоры!

— Где его полевая сумка? — обрывая Рукосуева, спросил Семен.

Гидролог на мгновение задумался.

— Висела на стуле, но потом он, кажется, взял с собой. Доху наверняка взял. Я шел впереди с фонарем, светил. Утром вроде сумки на стуле не было.

— Следовало ожидать, конечно! — Студент нахмурился, вопросительно посмотрел на Рукосуева. — Что же, пойдем к нему? Вы спрашивали документы у него, Сергей Михайлович?

— Нет, в голову не пришло. Ведь меня предупреждали по рации, что он за человек.

— По рации? — опять насторожился Семен.

— Ну да. Я ежедневно передаю замеры…

Федор Федорович ухватился за мысль Семена о документах.

— Правильно, спросим сначала документы. А там увидим.

— Пошли! — повернулся к выходу Скурихин.

— У него оружие, — предупредил Семен.

Гидролог кивнул:

— Знаю. Пистолет. Он по дороге глухаря застрелить изловчался.

Сомнений не оставалось. Федор Федорович нащупал рукоятку маузера, Семен крепче стиснул шейку ружья.

Мир купался в тепле и свете щедрого солнца. Гудели пчелы, торопясь собрать последнюю дань с запоздалых цветов. В листве берез кое-где просвечивала первая желтизна, очень робкая, еле заметная. Но людям было не до любования миром. Для них существовали в нем только неплотно притворенные двери сенного сарая. Туда надлежало войти, может быть, для того, чтобы никогда больше не увидеть солнечного света, работящих пчел и листвы берез.

Дверь распахнулась легко, без скрипа. В темный сенник хлынул солнечный свет. Кто-то, не видимый снизу, зашуршал сеном, спрашивая весело и беспечно:

— Что, заспался? Чувствую, чувствую, Сергей Михайлович! Я сейчас, только вот сапоги надену.

Сено продолжало шелестеть. Наконец над краем сеновала показались подошвы сапог и, помедлив мгновение, заскользили вниз.

Лица съехавшего по сену человека сначала нельзя было разглядеть — так искажал черты бесконечно-долгий, блаженный зевок. Человек зевал и потягивался, расправляя стиснутые в кулаки руки, точно демонстрировал их мощь. Но Семену не нужно было видеть лицо, — и без того понял, что Скурихин провел их.

— Нас интересует человек с полевой сумкой, слышите! — крикнул ему студент. — Где он?

Тот, что зевал и потягивался, смотрел безбоязненно, продолжая щуриться после сна. Он ответил вместо гидролога.

— Я к вашим услугам, товарищи. Прошу прощения за свой вид, конечно…

— Вы? — ожидая подвоха, удивился Семен.

Между ними упала тень, кто-то остановился у двери. Но Семен даже не успел обернуться.

— Вы? — это спрашивала Люда, и студента поразил тон вопроса. Оглянувшись, он перехватил ее взгляд — растерянный и вместе с тем радостный. — Значит, это вы, а не Василий?..

— Простите, я не совсем понимаю. Я безусловно не Василий, а Владимир…

— Но это же вы… прыгнули с поезда?

Человек молчал. Всем казалось, что молчанию этому никогда не будет конца.

Глава вторая

— Вот так, значит, — печально вздохнул Пряхин, пожимая руку Семену. — Не повезло, знаете…

— Нам тоже, — в тон ему ответил Гостинцев, осматриваясь по сторонам: можно ли добавить несколько слов?

Но горный инспектор его предупредил:

— То есть, вам-то еще повезло. На нет и суда нет. А вот мы, — он покосился на Костю Моргунова, нервно крутившего в пальцах незажженную папиросу, — мы прохлопали. В самый ответственный момент оплошали. Да, именно так. Только так! И никак больше!

В голосе прорывались раздражение и гнев. Моргунов смял папиросу и швырнул мимо урны.

— Иван Александрович, можно подумать, что виноват один я. Но ведь с голыми руками…

— Мы виноваты, — оборвал его Пряхин. — Мы. Я так и сказал, кажется. И вообще здесь не совсем уместно разговаривать. Вы давно нас ждете, Люда?

— Да нет. Не очень…

— Со вчерашнего вечера, Иван Александрович, — уточнил Гостинцев.

— Ясно. Ну что ж… Может, пойдем перекусим где-нибудь и поговорим?

— Так тут в ресторан можно…

— Гм… Разговоры-то у нас такие…

— Разговаривать пойдем в сквер. Там пусто.

Иван Александрович согласно кивнул.

— Добро. Мы перекусить потом успеем, а у вас время для этого было. Пойдемте.

В сквере и в самом деле почти все скамейки пустовали. Пряхин облюбовал стоявшую на отлете и тяжело на нее опустился.

— Нехорошо получилось. Обидно. Помогал очень хороший и дельный товарищ, и все-таки… Одним словом, на подробностях останавливаться не стану, некогда. Выследили, догнали, но… Собака спутала след. Вернее, пошла в самый ответственный момент по другому. По медвежьему. Понимаете, — охотничья собака, не служебная. Ну и… хозяин ее, столкнувшись со зверем, оступился и сломал ногу. Медведя он сумел застрелить, но выстрелы ввели нас, повторяю, нас, — Иван Александрович значительно посмотрел на Костю, — в заблуждение. Решили, что он стрелял по преступнику, задержал или… убил его. Потеряв осторожность, пошли на выстрелы и неожиданно нарвались на этого… ну, «геолога»…

— Я нарвался, — глядя в землю, буркнул Костя.

— Нарвались на «геолога», — повторил горный инспектор. — Неожиданно. Конечно, трудно что-нибудь сделать в таких неравных условиях. Почти невозможно. Кулаки против пистолета. Естественно, преступник