Искатель, 2006 № 08 - Журнал «Искатель»
Нимфы упоительно смеялись, довольные. Знали бы они, как кусаются волшебницы, какие они тяжелые, и какие следы оставляют орлиные когти на спине. Ободренный Хеймдаль продолжал:
— Ладно. Вот, значит, Скади под стенами хмуро на наших скоморохов поглядывает да таран из руки в руку перебрасывает. А шутников у нас все меньше и меньше. Вот тогда-то все медленно оглядываются на Локи и пальчиком его: иди-ка сюда, дружище. Видишь вон ту хиленькую очередь комиков? Становись в конец. Локи поругался, поплевался, но к очереди пристроился. На лице прямо-таки работа мысли проявилась. И вдруг как заорет: «Эврика!» Архимед аж из своей ванны высунулся, плюнул и назад плюхнулся, да вдруг давай за Локи повторять и прыгать в этой ванне, радуясь чему-то. Народ пальцем у виска покрутил и продолжил наблюдать за Локи. А тот продолжает козла, который тут рядышком пасся, звать: «Эврика! Я кого зову?! Иди сюда!» Козел подошел, на свою голову. Тогда Локи взял его за бороду и привязал к своим, извиняюсь, достойным причиндалам. В таком виде и выперся за ворота, руки — в боки, под возмущенное блеяние Эврики. Тут-то Скади и расхохоталась. Такой юморок у девушки оказался. Вот так спас Локи Асгард от разрушения, а сам обзавелся супругой.
Да, мне всегда не везло с женами.
Когда меня притащили, связанного кишками собственного сына, под это свинцово-серое небо, под нисходящие ледяные потоки воздуха, крючьями пронзили предплечья и голени между костей и растянули промеж трех скал. Скади повесила надо мной змею. Она раскачивалась, орошая меня ядом, и яд, словно щелочь, жег и разъедал мою плоть. Я орал и бился, пока мог… И ведь была девушка. Сигюн. С плачем подбежала она ко мне и, подставив свои ладони, ловила капли. Скади хотела ударить и прогнать ее. Пусть, сказал Один. Оставь ее. Посмотрим, надолго ли ее хватит… Надолго? Не помню. Я не ощущал времени. Мир был обернут багровой вуалью. Я уже не мог орать, не мог даже хрипеть. Время было мехами огромной гармони: бесконечность жгучей боли и миг ожидания следующей капли. Я даже не мог тогда толком осознать, что Сегюн для меня делала; короткие секунды, которые она мне дарила, просто исчезали в блаженном забытье, таяли в следующих вспышках боли. Смутно помню дрожащие пальцы, странно тонкие и прозрачные, в каких-то красных, влажных ошметках, местами белеющие ноздреватой костью. Она плакала, но старалась уменьшить мои страдания. А потом исчезла. Не стало ничего, кроме бесстрастного неба, обрушивающего на меня холодные пронизывающие ветра, изломов скал, бездны под голой спиной и вертикальных желтых зрачков. А потом появился Один. Какое-то время он стоял в тени одной из скал и просто молча смотрел на меня, а у меня не было сил даже ненавидеть его. Потом все скрыла багровая пелена, а когда она пропала, змеи уже не было. Один стоял надо мной.
— Зачем ты это сделал? — наконец спросил он.
Я молча смотрел на него, бывшего когда-то смертным и ставшего богом и главой богов. Я уважал его за это, но не мог подчиняться, ведь когда-то я входил в эннеаду. У меня вообще было мало общего с остальными асами, я так и не смог унизиться настолько, чтобы действительно ВОЙТИ в их семью. Я так и остался хтоническим демоном, божеством-одиночкой, не-вашим-не-нашим. Я смотрел на Одина и, даже если бы был в силах говорить, не знаю, как объяснил бы ему то отвращение, что испытал вдруг на пиру морского великана Эгира, я, входивший в эннеаду, глядя на них, заросших, всклоченных, гогочущих, жрущих руками, измазанных жиром, с кусочками пищи в спутанных бородах… коллег. Молодых богов. Я вдруг с ужасом подумал: «Что я здесь делаю? За этим грубым столом, в этом варварском, аляповатом, без искорки изыска зале? Посреди таких?.. Я?! Сам похожий на них?!» Чувство юмора, до сих пор позволявшее немного подсластить окружающее для меня самого, предало меня: я стал их шутом. И чтобы скрыться от боли прозрения, я вскочил на стол и, распинывая еду, заорал
