Искатель, 2006 № 08 - Журнал «Искатель»
Я вошел в жилище и остановился в темноте — тень среди теней, теряющийся в переменчивых разноцветных огнях праздничной иллюминации. Она была с мужчиной, в белизне смятых простыней, растрепанная, влажная. Из-за темного мускулистого плеча виднелось ее красивое лицо с закрытыми глазами, прикушенной нижней губой. Я стоял в изножье кровати, смотрел на это лицо и лениво думал, как разрушу сейчас эту идиллию, вернув ее во времени, а в глубине сознания развратной рыбой крутилось желание занять место мужчины. Но нет, я почему-то должен уступить ее тому, лысому. И вдруг я отчетливо понял, что эта женщина совершенно не хочет, чтобы лысый исправил свою ошибку, может, она даже рада этой ошибке. И какое имеет для мира значение, кто окажется лежащим на этой женщине — лысый или этот мускулистый? Да никакого. Личность, которую породит брак? А какой из двух возможных? Даже если с лысым — ну и пусть! Родится в другой семье через пятьдесят лет. Разница лишь в счастье: его или ее. Ая, счетчик времени, его хранитель и садовник, я-то зачем сюда влез? То, чем я собрался заняться, вообще не входит в круг моих обязанностей. Зная механику времени, я просто собрался смошенничать. Потому что мне польстило то, что меня вспомнил какой-то проходимец. Как это мелочно!
Преисполненный отвращением к себе, я выскользнул на улицу, ледяной ветер остудил мой лоб, и я выбросил лысого из головы. Но там остались два переплетенных тела и образ Лилит, и они мешали вернуться в первоначальное рабочее состояние, мешали мыслить.
Значит, надо идти к Пану.
Хег, когда-то я был с Афродитой. Не так долго, как Арес, да и след, оставленный мною в ее ветреной душе не так глубок, как след Адониса (если он вообще остался, в чем лично я сомневаюсь), но все-таки один раз это случилось. Я был достаточно значимой фигурой, чтобы заинтересовать богиню красоты… Лукавлю. Статусу Рожденная от Урана не придает значения, даже смертных она одаривала собой. Статус важен для меня. Опрокинутый, я приобрел комплекс неполноценности и стал подобен этим, которые суетятся сейчас вокруг меня. И в этом тоже виновата Лилит.
Последняя моя спутница, Себектет, давно покинула меня, не снеся моего скверного характера. Вот и остается, что таскаться по нимфам.
Город громоздился вокруг меня, упираясь в небеса, играя на облаках самыми немыслимыми оттенками красного, синего, зеленого. Город — круговорот отраженного света. Город — переплетение миллиона мыслей, фантазий, надежд, планов и стратегий. Город застыл в величественном покое, принимая бурление внутренней жизни как необходимый источник энергии. Даже я не могу общаться с городом на равных — он просто не будет меня слушать. Я могу уничтожить его, но он все равно отвернется. Мы с ним живем в разных плоскостях, пересекающихся очень редко — вот сейчас, например, когда я теку по его улицам, вместе с другими обеспечивая его силой, плыву к прозрачным дверям увеселительного заведения, которые укроют меня от снегопада и обеспечат мягким диваном, стеклянным столиком, на котором может лежать каталог, и полной мадам, которая не увидит меня, потому что я пришел не к ней, а ее заведение — просто дверь в мир Пана. Мистик может прийти сюда, оплатить девочку, войти в нее и, при особом состоянии сознания, оказаться там, куда я, бог, войду напрямую.
Здесь была тьма, разбавленная островками голубого и розового света. Ритмичная синтетическая музыка, полная страсти и интимных всхлипов, подчиняла себе удары сердец. Из тьмы выступали складчатые драпировки, мягкий белый ворс пола сменялся паркетом, по которому метались блики цветомузыки. И все это бесконечное, теряющееся во тьме пространство было наполнено женщинами, женщинами всевозможных расцветок и объемов, в сверкающей латексной амуниции, в нежнейшем белом белье, в прозрачных разлетающихся шелках, в развратнейше открытых вечерних туалетах, в коже и ошейниках, в цепях и с кнутами в руках, в мехах на голое тело, в мерцающем газе, с горящими из-под длинных челок глазами, с изысканными «локонами страсти», волнующе растрепанные, в одних чулках, в одних туфлях на шпильках, обнаженные в алмазных коронах и диадемах, татуированные и молочно-белые, некоторые — со сверкающими на теле капельками воды, некоторые — со следами семени, свежими и не очень, на щеках, ресницах, в волосах… Они полировали телами шесты, упражнялись со стульями, широко расставляли ноги, запрокидывались, оглаживали роскошные тела — свои и своих подруг, — любили друг друга.
Посреди этого карнавала на низком белом ложе в белой тоге с голубым бордюром сидел лысый, коренастый, козлоногий Пан. Он улыбался. По обе стороны бога на коленях сидели две красавицы в узких черных трусиках, готовые подать ему вино: одна — красное, другая — белое. Я вдохнул запах похоти: пота, выделений и дорогих духов — он взволновал меня. Я направился к ложу, и козлоногий повернулся в мою сторону.
— О! — взревел он, распахнув объятья. — Кого я вижу! Луноликий Хонсу!
— А, Пан, воплощенный фаллос, — иронично кивнул я в ответ.
— Да не-е, — отмахнулся Пан. — Это о Приапе.
Уж мне ли не знать.
— Так я ж в другом смысле.
— Ну разве что. Присаживайся, дружище. — Он махнул, и рядом появилось идентичное ложе. — Девочки! — крикнул Пан ближайшим нимфам. — Познакомьтесь! Наш нечастый гость, Хонсу Неферхотеп!
Я учтиво поклонился распутным красоткам, они ответили мне глубокими реверансами, настолько открывшими их, что, кажется, я покраснел и из головы вылетели все посторонние мысли. Нимфы мурлыкнули что-то друг другу обо мне, и я уловил фразу «темный египтянин». Сердце мое екнуло: неужели кто-то узнал во мне мое первое воплощение? Осторожно, словно шагая по спинам крокодилов, я ответил:
— Я, конечно, знаком с некромантией, но не настолько близко.
Секунду Пан непонимающе смотрел на меня, потом улыбнулся и пророкотал:
— Брось! Девочки не то имели в виду. Они всех вас, египтян, называют «темными» за вашу вечную меланхолию и культивирование смерти.
Я облегченно развел руками:
— Ну, уж тут не обессудьте. Поживи вы в пустыне, я бы посмотрел, какие у вас культы были бы.
Нимфы послушно улыбались, но глаза их стали отсутствующими — разговор им явно наскучил. Но я завелся:
— Кроме того, раз им не нравятся египтяне, представил бы меня моим греческим именем, благо, я был вхож в ваш пантеон.
Широкая улыбка застыла на лице Пана.
— Знаешь, Хонсу, — осторожно произнес он, — это не смешно. Таких имен в моем заведении произносить не нужно. Не пугай мне девочек.
Я недоуменно оглянулся. Оказывается,
