Флоренций и прокаженный огонь - Йана Бориз

– Положим, на остров он уплыл, чтобы оный огонь не перебросился на лес и не пожег всю округу, – хмуро предположил Листратов. Накрахмаленная салфетка соскользнула с его колен и осталась лежать под столом парадной скатертью для любопытной кошки.

– С охотой соглашусь, хотя мне причина представляется иной: с целью выдать чужой труп за собственный. Либо вовсе без намерения сигать в костер, едино дабы пожечь вещи. Но случился некий конфуз. Мне представляется, что с ним находился некто, кто внес свои правки. А чего ж проще? Взял да толкнул в огонь.

– И вы предполагаете, что оным мог быть я? С какой стати мне кидаться на незнакомцев? Людоед я, что ли?

– И это тоже может быть. В Поволжье давеча нашлись зытяки, что не брезговали человечиной. Ежли там имеются, то почему б у нас не быть?

– Потому что оное Поволжье соседствует с дикими племенами, с идолопоклонниками. Мы же соседствуем с просвещенными европейскими державами, – в тон ему отвечал Флоренций.

– Ну и что с того, тьфу-ты ну-ты? Там хвост прищемили – они сюда подались.

– Кто?

– Идолопоклонники! Кто ж еще!

– Чтобы кушать мясо, хоть бы и человечину, надо сперва его выпотрошить, – подала голос Зинаида Евграфовна, хмуря бровь в направлении домового. – Будто вы сами не знаете! Вы же не суете в огонь целехонькую свинью? Небось, сначала спускаете кровушку, потом чистите брюхо.

– Резонно, резонно рассуждаете, Зинаида Евграфовна, – похвалил исправник. – Однако то речь идет о кушаньях, а когда о жертвоприношениях – совсем другой коленкор.

– Обилие ваших умозаключений делает честь вашему незаурядному уму, любезный Кирилл Потапыч, – сказал Флоренций с глубоким вздохом. – Однако все оные не имеют ничего общего с действительностью. Я ехал в почтовой карете вместе с ямщиком по имени то ли Протас, то ли Афанас. Оный человек неотлучно находился со мной с самого Стародуба. Он может свидетельствовать.

– Ваша правда: может-то может, да он запропал, – развел руками Шуляпин.

– Как запропал? Я ведь отправил его за подмогой. Он, видать, потерялся, заплутал. Но на пятый-то день небось нашелся!

– Не нашелся. Говорено же: запропал. Вот и думаю теперь: да жив ли он вообще, тьфу-ты ну-ты.

Разговор Флоренцию не нравился уже давно, слишком много вопросов. Зинаида Евграфовна, отодвинув непочатую тарелку, хмурилась.

– Вам надлежит его разыскать. Я могу описать оного проклятого ямщика, Протаса или Афанаса, со всей подробностью.

– Ищем, сударь мой, ищем. Кабы найти его живым.

За столом повисла тяжелая пауза. Зрелище более походило не на беседу, а на судебное разбирательство. Донцова уже пожалела, что велела потчевать иуду исправника, Флоренций как ни в чем не бывало продолжал есть.

– Вы не желаете ли пройти в дом? – любезно осведомилась хозяйка. – А то комарье есть загрызет. Потом тоже будете на нас клеветать, дескать, Донцова со своим Флоркой их на власти напустили, специально не кормили, натаскивали.

– Аха-ха-ха! – искренне развеселился Кирилл Потапыч. – Ох и мастерица же вы шутить, сударыня моя. – Нет, пожалуй, мне пора собираться. Еще один маленький вопросец и поспешу откланяться, как не чудесен ваш сад, и стол, и вообще… – Он поводил по дуге пухлой рукой, покхекал и обратился взглядом к Листратову: – А правда ли, что вас застали за… хм… за рисованием? Что вы рисовали покойника?

– Правда.

– Позволите полюбопытствовать?

– Желаете посмотреть? Извольте. С превеликим удовольствием. – Ваятель встал из-за стола, медленно направился к дому.

В его отсутствие Шуляпин сжевал еще парочку блинов, запил, Донцова сидела бледная, постаревшая, с плотно сжатыми губами.

Через недолгое время Флоренций вернулся с дорожной папочкой. Он ее до сих пор не открывал, теперь и самому стало интересно. Кирилл Потапыч жадно протянул руку, принялся листать, цокать, закатывать глаза.

– Ишь какое мастерство-то! – похвалил он. Потом откинулся на спинку, пытливо стрельнул глазами в художника: – Раздевали?

– Помилуйте, что же тут раздевать? И так одно обгоревшее тряпье.

– А знаете что: рисуночки ваши вполне могут пригодиться для расследования причин сего несчастья. Вы позволите?

Флоренций озадачился. Отдавать наброски совсем не хотелось.

– Я, конечно же, не могу отказать вам в интересах оного дела. Однако после прошу вас вернуть их мне.

– Да что вам с этих картинок? Тьфу-ты ну-ты! Вы ж таких можете нарисовать сколько угодно! – Для Кирилла Потапыча творческий процесс представлялся ничего не стоящим делом. Он не озадачивался тем, что для наброска нужна как минимум натура.

Ваятель развел руками и отхлебнул из расписной фарфоровой чашки остывшего чаю:

– Лестно слышать ваше мнение, однако хотелось бы в конце получить оные назад. Вряд ли мне встретится еще когда-либо подобный… натюрморт.

– Натюрморт, говорите? Во-во, оно самое, тьфу-ты ну-ты. – Он посмотрел на кудрявые завитки над крыльцом, чисто выметенный двор, веселого колодезного журавлика.

– Ладно, Кирилл Потапыч. – Донцова поняла, что ставить точку в разговоре пристало именно ей. – Куда ваша телега катится? Говорите прямо, не изуверствуйте! Все ваши надумки суть сущая кривда. Если желаете моего Флорку завиноватить, я сложа руки сидеть не стану, позову советчиков, зачну обороняться.

– Погодите, тетенька, – досадливо поморщился Листратов, – мне не от чего обороняться. Правда все равно вылезет наружу, в оном никаких сомнений.

Она его не слушала, ждала, что скажет капитан-исправник.

– А зачинайте оборону, сударыня моя, все будет хоть какое-то развлечение! – Шуляпин азартно похлопал себя по ляжкам. – Нынче получена реляция, что к нам направляют синодского чиновника. Он подготовит доклад о состоянии дел в епархии, о идолопоклонниках и прочей ереси. Дело сие, кажется, по той части. Сообщаю вам чисто из благонамеренности, потому как мне известно, что с отцом Иеремией у вас некоторые… м-м-м… некоторые разночтения. И вас, сударь мой, спешу предупредить, что лучше бы до приезда столичного господина найтись тому ямщику, Ваське Конопасу.

– Что?.. Василий?.. А я думал оное имя – Протас или Афанас.

– Это прозвище евонное Конопас.

Исправник встал, повернулся, поклонился, взял свою треуголку и прошел к тарантасу с заскучавшим мерином: совсем негрозный, с пышными седыми усами и походочкой вразвалку.

Глава 5

Лучшее лекарство от тоски и пустых, без соли, сахара и дрожжей, смятений – это труд. Не абы какой, а с пользой. Хотя и телесная мука тоже сгодится. Одолеваемый остатней болью от ожогов, уставший хлопотами по реновации флигеля Флоренций не нашел в себе сил пережевывать нехорошие домыслы Кирилла Потапыча и давиться ими – он попросту уснул. Степанида обрабатывала раны волшебной мазью Саввы Моисеича уже в промежутке яви с дремотными видениями. Не успел пробудиться