Что скрывает прилив - Сара Крауч

Элайджа вошел внутрь и кашлянул.

– Преподобный Миллс?

Сквалом поднял голову. Угловатыми чертами лица и глубокими черными глазами он поразительно походил на дочь. Он окинул взглядом Элайджу, и тот робко шагнул вперед.

– Элайджа, – медленно произнес он, вынимая карандаш. – Не поверишь, но я как раз дописываю проповедь о блудном сыне.

Элайджа издал нервный смешок и подошел ближе.

– Да, вот… Я вернулся. Вернулся недавно… Пока не знаю, надолго ли.

Речь его была сбивчивой. Он мямлил.

Пристально глядя на Элайджу, преподобный Миллс закрыл Библию. Повисшее молчание стало невыносимым.

– И ты пришел узнать, где Накита.

Элайджа с трудом сглотнул, во рту было сухо, точно на пыльной дороге, по которой он только что бежал.

– Да, сэр.

Вздохнув, сквалом сошел с кафедры.

– Присядь, Элайджа.

Элайджа присел на самую дальнюю скамью, и преподобный Миллс направился к нему, зажав под мышкой Библию и стуча подошвами по деревянным половицам. Он сел на скамью рядом с Элайджей, выпрямился и смерил его серьезным взглядом.

– Я избавлю нас от необходимости обмениваться приветствиями и перейду к делу. Мне бы хотелось, чтобы ты развернулся и отправился туда, откуда пришел.

Лицо у Элайджи вытянулось.

– Не знаю, известно ли тебе, что Накита носит траур по покойному мужу. Да это и неважно. Я мог бы сказать, что сейчас не время тебе заявляться у нее на пороге, но я, признаться, не думаю, что такое время когда-нибудь наступит.

Элайджа при всем желании не мог проронить ни слова: кровь словно отлила от головы и пульсировала в ногах. Муж Накиты погиб. Элайджа допускал такую возможность. Ворочался без сна и втайне надеялся – хотя сейчас презирал себя за это, – что, говоря о молодой вдове в резервации, шериф имел в виду Накиту, но сам не мог в это поверить.

Он открыл было рот, чтобы выразить соболезнования, но весь онемел под ледяным взглядом преподобного Миллса. Когда они с Накитой встречались, отец ее всегда был с ним приветлив. Элайджа не мог точно сказать, чем объяснялась его приветливость: тем, что с ним встречалась его дочь, или же тем, что преподобный Миллс знал родителей Элайджи задолго до его рождения.

После долгого молчания преподобный Миллс продолжил:

– Однако ты теперь взрослый – как и Накита. И твой приход означает, что ты хотя бы капельку сожалеешь, что оставил ее. Ты ведь больше не тот восемнадцатилетний мальчишка, который много лет назад разбил сердце моей дочери?

Элайджа не знал, что ответить. Много ли рассказала отцу Накита? Известно ли ему, что Элайджа обещал приехать и не сдержал слова? Не нужно быть отцом, чтобы догадаться: преподобный Миллс и без всяких намеков знал, что сердце дочери разбито.

– К несчастью, – сказал Элайджа, когда обрел дар речи, – это все еще я. Я уехал и не вернулся. Это я, я ее бросил и долгие годы ощущал за собой вину. Но мне не под силу переписать прошлое. Поэтому я просто хочу попросить прощения. Только и всего. – Элайджа умолк. – И я не знал, что ее муж умер. Я вообще не знал, что она замужем.

Преподобный Миллс слегка откинулся назад, внимательно глядя на Элайджу. Прошло немало времени, прежде чем он заговорил.

– Тебе известно, почему мать назвала тебя Элайджей?

Вопрос удивил его.

– Нет, – заморгал Элайджа. – Родители не говорили. Имя, кажется, библейское?

– Верно, – ответил преподобный Миллс, положив руку на Библию в потертом кожаном переплете, покоившуюся у него на коленях. – Тебя назвали в честь пророка Илии. Знатоки Священного Писания считают его величайшим ветхозаветным пророком.

Элайджа слабо улыбнулся.

– Вот как. Наверное, матери хотелось, чтобы я прожил праведную жизнь.

– Нет, – мягко покачал головой священник. – Ее восхищала не сила веры пророка, а его душевные изъяны.

– Как это?

– Однажды над тем самым Илией, который заколол сотни лжепророков и призвал огонь с неба, нависла смертельная угроза в лице одной мстительной царицы[4]. Тогда он отрекся от веры и пустился в бега. Скрывался в гроте, проклиная Господа за то, что появился на свет. Им овладело уныние, он подумывал наложить на себя руки – в общем, влачил жалкое существование.

Элайджа попробовал засмеяться, но из груди вырвался хриплый натужный смешок и эхом разнесся по пустой церкви.

– Вот это больше на меня похоже.

Священник покачал головой.

– На этом история не заканчивается.

Взгляд Элайджи упал на Библию.

– Нам должны были рассказывать в воскресной школе, но я не помню, что там дальше.

– Искупление, – тихо произнес преподобный Миллс. – История Илии – это история великого искупления. Но сперва ему пришлось найти в себе силы выйти из пещеры.

Элайджа кашлянул, не смея встретиться с ним взглядом.

– Я стараюсь, – прошептал он.

Священник положил широкую ладонь ему на плечо и сжал, подбадривая.

– Для начала неплохо.

Элайджа поднял глаза. К его удивлению, отец Накиты улыбался.

– Ее ведь здесь нет? – спросил Элайджа.

– Нет. Накита в Беллингхеме. Уехала после смерти Кайлена. Его родители владеют землей на острове в Беллингхемском заливе. Она хочет побыть наедине со своим горем.

– Но она… вернется?

– Да, – с уверенностью ответил преподобный Миллс, поднимаясь со скамьи. – Спустя время. Мы оплакиваем умерших год, иногда больше. Но Накита вернется. Здесь ее дом. Когда она позвонит, я могу передать, что ты приходил.

Элайджа встал.

– Нет. Нет, не говорите ей.

Преподобный Миллс проводил его до двери. На прощание Элайджа неуверенно протянул руку, они обменялись рукопожатиями, и он отправился на запад, в обратный путь. Оглянувшись, он увидел, что высокая фигура так и стоит в дверях церквушки.

Элайджа неторопливо бежал к дому, возвращаясь мыслями к тому самому дню. Двадцать второе августа. В тот год Элайджа выпустился из колледжа. Накита наверняка решила, что он забыл о своем обещании, но это было не так. Элайджа и правда собирался приехать. Скопил деньги на билет, уже собрал чемодан. Однако жизнь поставила его перед выбором – и он ошибся.

Элайджа закончил «Прилив» в мае, на последнем курсе, а в июне разослал письма литературным агентам по всей стране. Он искал опытного агента, который поможет ему опубликовать книгу в издательстве. В пятницу, девятнадцатого августа, раздался звонок от агента. Звонившая женщина жила в Сан-Франциско, в паре кварталов от него. Она прочитала рукопись и вызвалась помочь пристроить ее в издательство. Впиваясь в телефонную трубку, Элайджа нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Он готов был пробить потолок и взмыть в небеса, но спираль телефонного провода не давала оторваться от письменного стола и реальности. Женщина расхвалила книгу за хитросплетения сюжета и продуманных персонажей. На вопрос,