Призраки воды - С. К. Тремейн
И тут я вспоминаю, что у нас с Малколмом Тьяком есть кое-что общее.
— А ведь я была в вашем ресторане в Портлоу! В “Фальшборте”! Как же мне понравилось желтое крабовое карри по-тайски! Боже мой!
Каменное лицо Малколма смягчается. Наконец-то. Губы растягиваются в полуулыбке, за которой следует короткий рассказ о рыбном рынке в Ньюлине. В точку! Минут десять-пятнадцать мы болтаем о еде, особенно о дарах моря. Выясняется, что оба любители устриц, лангустинов и даже угрей, но только если они с табаско; оба восхищаемся одним и тем же знаменитым шеф-поваром, специалистом по морепродуктам, который ныне трудится в Порт-Айзеке[31].
— Да! — с улыбкой вздыхает Малколм. — Я пытался перетащить его к себе. Ему тогда было двадцать пять, что он только не делал из гребешков! А сейчас он на телевидении. Перешел в другую весовую категорию.
С блеском в глазах он принимается рассказывать о безумии шефов, и тут я не могу поспорить: по моим наблюдениям, около шестидесяти семи процентов людей, занятых приготовлением еды, — это люди с нейроотличиями, а среди шеф-поваров таких больше девяноста восьми процентов. Пока мы беседуем, я отмечаю, что Малколм Тьяк оживляется, когда говорит о работе. Он амбициозен. И успешен. Он мечтает и надеется, несмотря на явное горе.
Повторюсь, в моих глазах это не служит доказательством того, что он убил жену. Но я также знаю, что это ничего не значит. Делать выводы еще рано, а убийства в кругу семьи могут возникнуть из ниоткуда или в любой момент — как плохая погода в Западном Корнуолле. Однако надо ковать железо.
— Малколм, почему бы вам не рассказать, что происходит в Балду-хаусе? — Я подбадриваю его улыбкой. — Может, это и будет нашей отправной точкой?
Малколм Тьяк вертит кружку по чудесной дубовой столешнице, медленно кивает:
— Ладно. Ладно. Ну… тут много чего происходило. До хрена всего.
— Конечно, но путь в тысячу ли начинается, сами знаете, с первого шага.
Малколм глубоко вздыхает.
— Хорошо. Ну вот, например. Вчера Грейс заявила, что мы все в опасности.
— В каком смысле?
Малколм кривится.
— Молчунья она, моя дочь. Увидите. Но вчера она выдала эту… э… — Он трет лицо. — Форменную проповедь закатила. Все мы, говорит, в ужасной опас ности, все, кроме нее. Кроме нее? О чем это она? Я понятия не имею, что происходит. Дети как будто медленно сходят с ума. Почему? Что происходит в этом доме?
Теперь в его взгляде ничего, кроме искреннего непонимания.
— Помогите нам, доктор Брей, прошу вас. Я не знаю, что делать. Пожалуйста, помогите нам, пока не произошло что-нибудь по-настоящему дурное.
Следующего слова он не говорит, но я угадываю его. Пока что-нибудь по-настоящему дурное не про-изошло… снова.
6
Пустые кружки заботливо составлены в посудомойку. Малколм Тьяк ведет меня на экскурсию по дому. Экскурсия короткая — у него много дел.
— Он большой. И старый. Этот дом.
— Я заметила.
— Идемте.
Мы выходим в главный холл, который, наравне с кухней, кажется нервным центром дома. Я снова вдыхаю особый запах: время, олифа, кожа… и увядшие розы. Как на старом сельском кладбище. Только более сладкий и печальный запах, странный.
Холодно.
Я ежусь, ловлю взгляд хозяина из полумрака.
— Вы уж извините, но здесь бывает зверски холодно. Не могу позволить себе отапливать весь дом, мы так в трубу вылетим. Так что тепло и светло у нас всего в нескольких комнатах — у детей, у меня и в гостевой, где живет Молли. В паре гостиных. Вот и все. Если решите спуститься в туалет на первом этаже, вам может понадобиться верхняя одежда. А после наступления темноты — фонарик.
Я хочу спросить об очевидном, но медлю… Однако напоминаю себе, что я здесь в качестве судебного психолога, моя работа и состоит в том, чтобы спрашивать об очевидном. Эта семья не нуждается в вежливости, она нуждается в помощи.
— Малколм, вы не думали перебраться в более удобное место? Дом большой, холодный. У вас дети, а до ближайшей школы несколько миль.
Хозяин морщится, словно слышал подобное уже много раз.
— Конечно, думал. И отвечал себе: нет. Тьяки владели Балду много веков. Шестьсот лет? Восемьсот? И речи не может быть о том, чтобы мы его продали. Или перебрались в другое место. Бред. — Он говорит так, словно это дело решенное. — За садом, позади дома, у нас рудники, рудники дрянные, они начали приносить доход только в девятнадцатом веке, а в восьмидесятых годах того же века их закрыли. Но они принадлежали нам. И мы в долгу перед ними. Перед нашей землей. Нашими рудниками. Мы же их разрабатывали! Тьяки жили здесь.
— А угодья вокруг?
— Не-ет. Я их сдал другому фермеру. Терпеть не могу коров, их терпеть не мог мой отец, и его отец тоже. Я и молоко-то не переношу, в основном из-за слизи, которая течет из коровы.
— Никогда об этом не задумывалась.
Хозяин мрачно усмехается.
— Дело Тьяков — сражения и рудники. Мои предки подавили Восстание[32], приобрели много земель. — Он сообщает об этом не без гордости. — Ну, может, мы и мародерством промышляли. В той маленькой бухте.
— А другие Тьяки?
— Отец умер. Мама в Пензансе, инвалид. Сидит в коляске. Не смогла здесь оставаться, отдала дом мне. Вот я тут и живу. С детьми. И никуда отсюда не уеду.
Во мне просыпается профессиональная настороженность. Значит, мать отдала дом Малколму. Молли, младшая сестра, Балду не унаследовала. Она вообще хоть что-нибудь получила?
Не исключено, что один источник напряжения, царящего в этой семье, я уже обнаружила.
— Ладно, — продолжает Малколм. — Внизу — подвал, темный, сырой и холодный. Средние века. В восемнадцатом веке там хорошо было хранить контрабандный бренди, а больше он ни на что не годен. Я как-то отнес туда запчасти от моторной лодки — заржавели за неделю.
— А наверху?
— Спальни. Семь. Идиотизм. Там, — он взмахивает рукой, — у нас утренняя столовая, не используется, музыкальная комната, не используется, зимний сад с книгами — там светло и почти сухо. Хозяйственные постройки, теплицы — могу продолжать до бесконечности. Ну вы поняли. Дом на любой возраст. Кухня — его сердце. А теперь у меня дела, завтра доставка в ресторан. Хотите поговорить с Грейс? Сейчас, наверное, подходящее время. Им сегодня задали на дом,
