Сокровища Черного Бартлеми - Джеффери Фарнол

и вокруг меня мокрые деревья, словно горестно всхлипывая, роняли капли. И вот, стоя так и прислушиваясь к этим звукам, я только и мог думать о сладком и нежном женском голосе, пробуждавшем в моей памяти воспоминания о лучших днях, о голосе, который погружал меня в полные нежности, несбыточные мечты о будущем. И хотя страдания и позор, которым я подвергался, ожесточили меня, я все же не утратил человеческого лица и теперь (хотя это казалось странным) чувствовал презрение к самому себе и испытывал тоску по вещам возвышенным; и все это только потому, что услышал в ночи звук женского голоса и что ее теплые губы прикоснулись к моей руке. И вот оказывается, что она тоже Брэндон! И вот когда я ощутил всю горечь этого самобичевания, неистовый гнев охватил меня и я разразился отвратительными ругательствами и проклятьями, английскими и испанскими, самой отборной бранью, какой только набрался от разбойников, своих собратьев по несчастью; но, снова почувствовав стыд, перестал ругаться. И вот, прислонившись к дереву, я дрожал, как самый убогий и презренный бродяга, и поистине волчий голод снедал меня. Осознав наконец, что все еще сжимаю в руке оружие, я сунул нож за пояс и, так как было еще очень темно и ничего не видно, другой рукой принялся ощупывать его, чтобы понять, что он собой представляет. И насколько я мог понять на ощупь, создан он был не для честных целей. Вещь эта, сработанная чужеземными руками, с рукояткой причудливой формы и необычайно тонким и длинным трехгранным лезвием, таила в себе смерть. И поскольку у него не было ножен (а он был очень острым), я обернул его от рукоятки до острия в свой шейный платок и, сунув в кожаную сумку, висевшую у меня на поясе, продолжил свой путь, подыскивая место, где бы мог укрыться от пронизывающего холодного ветра. И тут вдруг я услышал нечто такое, что заставило меня остановиться.

Где-то совсем неподалеку пел человек. Это была странная мелодия, и слова у нее были еще более странные; голос был звучный, но густой и мелодичный, и слова были такие:

Вот хорошо-то! Вот хорошо-то!

Славное дело! Вот так так!

А на грот-мачте, ветром раскачан,

За шею привязан, висит мертвяк.

Мачта грохочет, мачта скрипит,

На ней мертвец, болтаясь, висит.

Простился с жизнью один от ножа,

Трое приняли пулю вдруг,

Но трижды все трое встретили смерть —

Подвешены вместе на крюк.

Нанизаны трое на крепкий железный

Длинный блестящий крюк.

Вот хорошо-то! Вот хорошо-то!

За ногу дернем его.

Разом возьмемся, дружно все вместе

Дружно потянем его.

Другие отправились на тот свет

Вплавь по морю из рома,

И бьюсь об заклад, они все горят

У дьявола в преисподней.

Так вот хорошо-то! Вот хорошо!..

Не дожидаясь, когда кончится эта дикая песня, я стал поспешно продвигаться вперед и вскоре выбрался в небольшую лесистую лощину, освещенную светом весело потрескивающего костра, благодаря которому мне удалось спуститься вниз по ее крутому склону и осторожно приблизиться к огню. Подойдя ближе, я увидел, что костер горит в небольшой пещере на дне лощины, и, когда я приблизился к нему, песня внезапно оборвалась, а человек, что пел, встал и повернулся ко мне лицом, положив руку сверху на карман.

– Врет твоя песня! Брехня все это! – молвил я, стараясь говорить, как настоящий разбойник. – Здесь нет никого, кроме одного малого, которому нужно огня, чтоб согреться, да чего-нибудь перекусить.

– Ага! – произнес он, всматриваясь через пламя в темноту. – Ну и кто ты? Ну-ка развернись носом да покажись!

Я, повинуясь, встал, протянул руки к огню, и его благодатный жар начал согревать мое дрожащее тело.

– Ну что? – сказал я.

– А ты, – заговорил он, кивая, – довольно крепкий малый, и вид у тебя далеко не святой, похоже, можешь в два счета горло перерезать… Что у тебя, дело какое?

– Дело тонкое, – ответил я.

– Из каких краев будешь?

– Это не важно.

– Хочу только узнать, – насмешливо произнес он, – как тебя до сих пор не вздернули?

– А я хочу только узнать, – сказал я, – откуда моряк знает такой язык?

– Не важно, – ответил он, – но уж коль ты тоже один из Братства, давай садись к огню, здесь довольно сухо, в этой пещере.

Не заставляя долго себя упрашивать, я вошел в пещеру и поудобнее уселся возле огня. Незнакомец был приятной наружности, с живыми блестящими глазами и на вид задиристый; под рукой у него лежал короткий меч, карманы были оттопырены торчащими из них пистолетами, а между колен была зажата потертая, видавшая виды фляга.

– Ну, – проговорил он, оглядывая меня с головы до ног, – что скажешь?

– Поесть бы! – сказал я.

– Закусить совсем нечего, – ответил он, качая головой. – Вот, есть ром. Хочешь, промочи глотку… ха!

– Ни-ни, – сказал я.

– Ладно. Мне больше достанется! – кивнул он. – Ром… ха!..

Другие отправились на тот свет

Вплавь по морю из рома…

– У тебя довольно странная песня, – промолвил я.

– Ха! Что, нравится?

– Нет.

– Ну и почему?

– Слишком много смерти в ней.

– Смерти? – вскричал он и, схватив флягу, разразился громким смехом. – Смерть, говоришь… да, скажу я, так оно и есть, в каждой строке – смерть. Эту песню сочинил мертвец, сочинил про мертвецов, для мертвецов и для тебя! – Тут он поднял флягу, отхлебнул из нее и с удовольствием причмокнул. – Сочинил мертвец, – повторил он, – про мертвецов, для мертвецов и для тебя!

– Твоя песня нравится мне все меньше и меньше.

– Сдается мне, у тебя кишка тонка! – громко икнув, проговорил он.

– И пуста к тому же, – прибавил я.

– Эту песню придумали люди, которые гораздо лучше тебя, хоть ты и такой здоровый! – сказал он, бросив на меня свирепый взгляд, и, хотя взгляд его был твердым, я почувствовал, что он пьянеет все больше и больше. – Да, люди, которые гораздо лучше тебя! – повторил он и нахмурился.

– Какие, например?

– Ну, во-первых, есть такой Скряга. О нем ты можешь услышать повсюду в открытом море от Панамы до Святой Екатерины. Клянусь рогами дьявола, что на всем побережье среди Братства не сыскать никого, кто может держать по ветру лучше, чем Скряга. Вот так-то, мой утонченный друг!

– И кто же он?

– Да я, собственной персоной!

Он еще раз отхлебнул из своей