Убийство на улице Морг. Мистические рассказы - Эдгар Аллан По
И по мере того как уходили годы, а я день за днём смотрел на её небесное, кроткое, выразительное лицо, на её созревающие формы – мне день за днём открывались в ней новые и новые черты сходства с матерью, с печалью и смертью. С каждым часом сгущались эти тени сходства, становясь всё более законченными, более резкими, более зловещими. Не то меня смущало, что её улыбка напоминала улыбку матери, – пугало меня их полное тождество. И пусть бы глаза её походили на глаза Мореллы, – но их взгляд слишком часто проникал в глубину моей души, с особенным, странным, напряжённым, смущающим выражением глаз Мореллы. И в контурах высокого лба, и в локонах шелковистых кудрей, и в бледных пальцах, которые расправляли их, и в грустной музыке речей, – и главное! о, главное – в выражениях и фразах умершей на устах любимой и живущей я находил пищу для пожирающего беспокойства и ужаса, для червя, который не хотел умирать.
Так прошли два люстра[85] её жизни, – а моя дочь всё ещё не носила имени на земле. «Дитя моё» и «радость моя» – вот названия, внушённые нежностью отца, а других людей она не встречала в своём строгом уединении. Имя Мореллы умерло вместе с нею. Я никогда не говорил с дочерью о матери: это было невозможно. Так в течение короткого периода своего существования она не получала никаких впечатлений из внешнего мира, кроме тех, которые обусловливались тесным кругом её жизни. Но в конце концов обряд крещения представился моей измученной и взволнованной душе как выход из ужасов моего существования. И у купели я колебался, какое имя дать ей. И много имён, означающих мудрость и красоту, имён древних и новых, имён моей родины и чуждых стран трепетали на моих губах, – много имён, означающих кротость, добро и счастье. Что же толкнуло меня потревожить память покойницы? Какой демон вырвал у меня из уст звуки, при воспоминании о которых вся моя кровь приливала к сердцу? Какой адский дух говорил в тайниках моей души, когда в тусклом полусвете, в безмолвии ночи я шепнул святому человеку имя – Морелла? Какой более чем адский дух исказил судорогой черты моего дитяти и покрыл их смертною тенью, когда, вздрогнув при этом едва слышном звуке, она обратила свои блестящие глаза к небу и, падая на чёрные плиты нашего фамильного склепа, отвечала:
– Я здесь!
Ясно, с холодной, спокойной отчётливостью прозвучали эти слова в моих ушах и, как растопленный свинец, шипя, проникли в мой мозг. Годы – годы пройдут, но воспоминание об этой эпохе – никогда! И хотя не чуждался я цветов и виноградной лозы, – но цикута[86] и кипарис осеняли меня днём и ночью. И потерял я сознание времени и места, и звёзды моей судьбы скатились с неба, и земля оделась тьмою, и её образы проходили мимо меня, как тени, и среди них я видел одну – Мореллу. Но она умерла; и своими руками зарыл я её в могилу; и смеялся долгим и горьким смехом, не находя следов первой в том склепе, где похоронил я вторую – Мореллу.
Бочка Амонтильядо
Тысячу несправедливостей вытерпел я от Фортунато, как только умел, но, когда он осмелился дойти до оскорбления, я поклялся отомстить. Однако вы, знакомые с качествами моей души, не предположите, конечно, что я стал грозить. Наконец-то я должен быть отомщён; этот пункт был установлен положительно, но сама положительность, с которой он был решён, исключала мысль о риске. Я должен был не только наказать, но наказать безнаказанно. Зло не отомщено, если возмездие простирается и на мстителя. Равным образом оно не отомщено, если мститель не даёт почувствовать тому, кто сделал зло, что мстит именно он.
Поймите же, что ни единым словом, ни каким-либо поступком я не дал Фортунато возможности сомневаться в моём доброжелательстве. Я продолжал, по обыкновению, улыбаться ему прямо в лицо, и он не чувствовал, что теперь я улыбался при мысли об его уничтожении.
У него была одна слабость, у этого Фортунато, хотя в других отношениях его следовало уважать и даже бояться. Он кичился своим тонким пониманием вин. Немногие из итальянцев обладают способностью быть в чём-нибудь знатоками. По большей части их энтузиазм приспособлен к удобному случаю и к известному моменту, чтобы надуть какого-нибудь британского или австрийского миллионера. Что касается картин и драгоценных камней, Фортунато, подобно своим соотечественникам, был шарлатаном, но, раз дело шло о старых винах, искренность его была неподдельна. В этом отношении я не отличался от него существенным образом; я очень навострился в распознавании местных итальянских вин и всегда при первой возможности делал большие закупки.
Случилось, что в сумерки, под вечер, в самом разгаре карнавальных безумств, я встретился со своим другом. Он приветствовал меня сердечнейшим образом, так как, по-видимому, выпил изрядно. Он был одет шутом. На нём был плотно облегавший его наполовину полосатый костюм, а на голове высился колпак с бубенчиками. Как я рад был его видеть! Мне казалось, что я никогда не перестану трясти его руку.
Я сказал ему: «Ах, дорогой мой Фортунато, что за счастливая встреча! Как отлично выглядите вы сегодня! Но я получил бочку вина, будто бы амонтильядо, и у меня на этот счёт сомнения».
– Как? – проговорил он. – Амонтильядо? Целую бочку? Быть не может! В разгар карнавала!
– У меня на этот счёт сомнения, – ответил я, – и я был настолько глуп, что заплатил сполна за вино как за амонтильядо, не посоветовавшись на этот счёт с вами. Вас нигде нельзя было найти, а я боялся упустить случай.
– Амонтильядо!
– Да, но я не уверен.
– Амонтильядо!
– Я
