Убийство на улице Морг. Мистические рассказы - Эдгар Аллан По
Вижу, как сейчас, эту свадебную комнату со всеми её мелочами, со всеми украшениями. Куда девался рассудок вельможных родителей жены моей, когда, ослеплённые блеском золота, они позволили ей, своей любимой дочери, переступить порог комнаты с таким убранством. Я сказал, что помню до мельчайших подробностей эту комнату, хотя я крайне забывчив на вещи гораздо большей важности, а в этой фантастической обстановке не было никакого порядка, никакой системы, которая могла бы удержаться в памяти. Комната в высокой башне аббатства, выстроенного в виде замка, была пятиугольной формы и обширных размеров. Вся южная сторона пятиугольника занята окном, состоявшим из одного огромного цельного венецианского стекла свинцовой окраски; так что лучи солнца и луны, проникая сквозь него, озаряли комнату зловещим, странным светом. Над верхней частью этого высокого окна вилась старая виноградная лоза, взбиравшаяся по массивным стенам башни. Потолок из тёмного дуба поднимался высоким сводом и был украшен причудливой резьбой полуготического – полудруидического стиля. В центре этого мрачного свода висела на золотой цепи с длинными кольцами кадильница из того же металла, с мавританским узором и многочисленными отверстиями, расположенными так, что разноцветные огни беспрерывно выскальзывали, как змеи, то из одного, то из другого.
Оттоманки и золотые канделябры в восточном вкусе помещались в разных углах комнаты; здесь же находилось брачное ложе – в индийском стиле, низкое, чёрного дерева, резной работы, с балдахином, напоминавшим погребальный покров. Но главная фантазия заключалась, увы, в драпировках комнаты. Высокие, гигантские, даже непропорциональные стены были сплошь обиты плотной, тяжёлой тканью, падавшей широкими складками. Из той же ткани был ковёр, обивка кровати и оттоманок[82], балдахин и роскошные занавеси, отчасти закрывавшие окно. Ткань, богато затканная золотом, испещрена была арабесками в виде агатово-чёрных фигур, беспорядочно разбросанных. Но эти фигуры казались арабесками, только когда их рассматривали с известной точки. С помощью приспособления, ныне очень распространённого, которое можно проследить до глубокой древности, они были сделаны так, что постоянно меняли свой вид. Для того, кто входил в комнату, они казались в первую минуту просто уродливым узором, но впечатление это скоро исчезало, и, подвигаясь дальше, посетитель видел вокруг себя бесконечное шествие зловещих образов, подобных тем, которые зарождались в норманнских суевериях или в грешном сне монахов. Это сказочное действие усиливалось током воздуха, постоянно колебавшим завесы и придававшим всему отвратительную, беспокойную живость.
Вот в каком помещении, в каком брачном чертоге проводил я с леди Тремен счастливые первые месяцы нашего брака, проводил без всякой тревоги. Я не мог не заметить, что жена моя опасалась бурных порывов моего нервного характера, избегала меня и не питала ко мне особенно нежной страсти, но это доставляло мне скорее удовольствие, чем огорчение. Я сам ненавидел её адской, нечеловеческой ненавистью. Мои воспоминания уносились назад (о, с каким глубоким раскаянием!), к Лигейе, к ней, возлюбленной, святой, прекрасной, погребённой. Я забывался в воспоминаниях о чистоте её, мудрости, возвышенности, о небесной природе её и страстной, боготворящей любви. Теперь мой дух пылал ещё сильнейшим пламенем, чем дух Лигейи.
В горячке грёз, порождённых опиумом (так как я почти постоянно находился под его влиянием), я громко призывал её в ночной тиши или днём в уединённых долинах, точно дикая страсть, возвышенная сила чувства, пожирающий жар моей тоски по усопшей могли вернуть её на жизненный путь, покинутый, – о, ужели навсегда ею покинутый?
Спустя месяц после нашей свадьбы леди Ровена поражена была внезапной болезнью, от которой оправлялась очень медленно. Лихорадка не давала ей покоя по ночам, и в тревожном полусне своём она говорила о звуках и шорохах в комнате, что я приписывал её расстроенному воображению или, быть может, влиянию сказочной обстановки. Наконец она стала выздоравливать и выздоровела. Но скоро новый, ещё более сильный приступ болезни заставил её вернуться на ложе страданий, и после этого нового приступа слабое тело её уже никогда не могло вполне оправиться.
С течением времени припадки её и неожиданное возвращение их приняли угрожающий характер, как бы издеваясь над знаниями и опытностью врачей. С усилением этой возвратной болезни, укоренившейся в теле её так прочно, что человеческое искусство, по-видимому, не могло изгнать её, нрав её также заметно изменился: усилились раздражительность и боязливость. Теперь она ещё чаще говорила о звуках, слабых звуках и странных движениях среди драпировок комнаты.
Однажды ночью, в конце сентября, настойчивее, чем обыкновенно, старалась она обратить моё внимание на этот докучный предмет. Она только что очнулась от беспокойного сна, и я с чувством тревоги и смутного страха следил за её исхудалым лицом. Я сидел подле постели на индийской оттоманке. Она приподнялась и говорила шёпотом, с выражением глубокого убеждения, о звуках, которые она теперь слышит, а не о движениях, которые она теперь видит, а я не вижу. Ветер шелестел в завесах, и я старался убедить её (но признаюсь, и сам не вполне верил этому), что эти чуть слышные вздохи и лёгкие изменения фигур на стенах – естественное следствие движения воздуха. Но смертная бледность, покрывшая лицо её, доказала бесплодность усилий моих. По-видимому, она готова была лишиться чувств, а поблизости не было слуг. Вспомнив, где стоит графин с лёгким вином, которое ей прописали врачи, я бросился за ним через комнату. Но когда я вступил в полосу света, падавшего от кадильницы, два поразительных обстоятельства привлекли внимание моё. Я почувствовал, что кто-то невидимый, но осязаемый прошёл мимо меня, и заметил на освещённом пространстве золототканого ковра тень, лёгкую, неясную тень ангела, как бы тень тени. Но, находясь под влиянием неумеренной дозы опиума, я не обратил внимания на эти явления и ни слова не сказал о них Ровене. Отыскав вино, я вернулся к постели и, наполнив бокал, поднёс его к губам изнемогавшей леди.
Впрочем, она уже оправилась и приняла от меня бокал, а я опустился на оттоманку, не спуская глаз с лица её. В эту минуту услышал я лёгкие шаги по ковру близ кровати, и мгновение спустя, когда Ровена подносила бокал к губам, я увидел или мне померещилось, что в него упали, точно из невидимого источника в воздухе, три или четыре крупные капли сверкающей рубиново-красной жидкости. Я видел это, Ровена не видела. Она не задумываясь выпила вино, а я не стал говорить ей об этом странном явлении, решив, что оно было простым бредом моего расстроенного воображения, возбуждённого ужасом больной, опиумом и поздним часом.
