Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский

— Опять туземец продрых, не держит огня у перевала, — говорил капитан штурвальному, — ты сильно к горному берегу не жмись, там печина окаянная. Ну-ка, гавкни на него, на проклятого, нечего ему Авдотью лапать, пусть выезжает на бакен. За нами караваны идут, зарыскнет и откатит баржу на печину, теперь вода падает, долго ли до беды.

И тогда Гошка, уцепившись за трос, всласть наслаждался низким и глухо рычащим басом пароходного гудка до тех пор, пока Бармин не устыжал его: «Ты мне, пистолет, весь пар выпустишь. У Самары привальный нечем будет давать. — И здесь же, заметив по-стариковски дальнозорким глазом, как к берегу, покачиваясь, спускается фонарь «летучая мышь», добавлял: — Проснулся, черемись луговая, полез в лодку. Вот он тебя, Георгий, сейчас плохо поминает — разбудил ты его».

Иногда красные и белые огоньки бакенов выстраивались в ровную цепочку, что случалось очень редко на ровных и длинных плесах, а чаще они вились змейкой, уклоняясь то к горному, то к луговому берегу, а то и вовсе обрывались, и пароход с час шел зигзагами от одних перевальных створов к другим. И к концу пути малец так вызубрил всю обстановку вплоть до зеленых плотовых бакенов, что дай ему бог так было вызубрить алгебру.

За день до прихода в Нижний Новгород блаженствовал Гошка теплым тихим днем, разгуливая по мостику, любуясь красными косогорами и зелеными лесами на них или, наоборот, зелеными косогорами с красными, ярко-красными змейками тропинок и дорог и щемящей сердце своей недоступностью синью заволжских туманных далей, и вдруг спросил у Бармина:

— Какой ход судовой ровный, прямо как у нас на Братской улице. Как это место называется?

Бармин крякнул довольно и, взяв Гошку за вихры и поглядев ему в глаза, сказал:

— А ты, брат, и правда, сообразительный поросенок. Как в воду глядел. Только бери выше, чем ваша Братская улица. Это место старые волгари, вроде меня, называют «Невским проспектом», или еще «Чайный плес». Почему? Объясню. Раньше, когда обстановка судовая на реке еще беднее была, а до керосиновых фонарей только жировые плошки горели, то в мелких, извилистых местах судоводители по ночам, особо осенним, побаивались ходить. Клали якорь и отстаивались до рассвета, от греха подальше. А потом матроса с наметкой — на нос, и айда дальше. Матрос кричит: «Шесть... шесть с половиной, восемь... Под табак».

— Вчера, вчера матрос кричал: «Под табак!», — затормошился Гошка.

— Да, кричал, — согласился капитан, — мы и теперь при сильной убыли воды на перекатах тоже себе дорогу наметкой промериваем, не доверяя постовым старшинам. Ну, а тогда тем более. Ты знаешь, что обозначает — «под табак»?

— Знаю, знаю, мне все боцман рассказал, я даже где клюзы и где брашпили знаю.

— Так. Вот на этом месте, где мы идем, берега приглубые, ровные. Здесь само ложе русла промывается быстрым течением, и наносов песка нет, ни мелей, ни заструг, ни печин. И, бывало, как до этого места караван или пароход доходит, капитаны говорили: «Ну, можно чай пить садиться. Дал бог, на Невский проспект вышли. Не грех и отдохнуть часок...» Так и пошло — «Чайный плес». Другого более ровного и безопасного места нет по всей Волге. Понял?

— Понял. Понял.

— А запомнишь? И когда большой вырастешь, не забудешь?

Гошка хотел прижаться к капитану, очень ему хотелось, чтобы у него был такой отец или дед хотя бы, но постеснялся и только очень серьезно сказал:

— Вот честное-честное самое, как маме, слово даю — не забуду.

— Ну, верю, верю. А то ведь я не доживу, брат, до тех пор, пока ты совсем взрослым станешь, и некому будет проверить, а хороший ли ты волгарь.

Нынче, когда бывший Гошка сидит с удочкой у бывшей лесной гавани, напротив бывшего Архиерейского яра, ожидая, что какая-нибудь вовсе отчаявшаяся рыбина схватит его червяка, перелетевшего из Подмосковья до устья Волги на высоте 12 тысяч метров со скоростью 900 километров в час, то частенько мерещится, представляется ему такая невероятная фантазия, что можно отчетливо и ярко, как в телевизоре, увидеть далеко всеми не только забытое, но и незнаемое прошлое Волги.

Может быть, тот вечер был прохладным и светлым, когда они вышли к берегу Волги. Нет, тогда еще не Волги и не Ра, а просто к берегу великой безымянной реки. Может быть, стояла осень. Опадал рудо-желтый лист с берез, на беловатом небе остро рисовались верхушки елей, а дым от их костра казался голубым и прозрачным на фоне мрачной, таинственной темноты окружавших их лесов...

Они были первобытными людьми. Их быт был суров и прост. Их становища были непостоянными, знания их были несложными и запросы скудными, но мудрость первозданного бытия научила уже их вожаков держаться поближе к берегам рек. Реки же были их первыми дорогами.

Фантазия зовет меня дальше, но фантазия — вольная и ненадежная птица, чтобы лететь за ней следом. Я могу поверить археологам, что с тех пор прошла вся наша эра и еще несколько тысяч лет до нее, что это было время неолита, но я могу поспорить с этнографами — кто были они? К каким самым древним племенам уходили их родовые корни? Да и в этом ли суть? Будь это алланы или россы, чудь или весь, финно-угорские или другие промежуточные племена, совсем уже затерявшиеся во мгле прошедших тысячелетий, какая разница? Их нет, а река осталась. Уже далеко не той, что была, с иным рельефом берегов, с иной растительностью на них, с иной водой даже — уже послеледниковой, и все-таки та же самая река. А ведь река-то, исходя из самой что ни на есть материалистической диалектики, могла бы и обойтись без людей. Людям без нее пришлось бы много хуже, а то и совсем немыслимо. И уж как там ни выкручивайся насчет возможностей неантагонистических противоречий между техническим прогрессом общества и долготерпимостью природы, но река молчит, а общество действует. Ах, если сегодня, сейчас досталась бы она нам такая, как им — пращурам нашим...

Плыли тогда по Волге не бревна, а стволы деревьев, поваленные бурей и подмытые шутихой, неслась вода, насыщенная, напитанная живительным кислородом, стояли горы с еще невыковыренной начинкой, порой металась река, оставляя после себя прарусла и промывая новые, только еще прорезала она их в толщинах мергелей и глин и, собирая по пути благодатнейший, биологически самый продуктивный ил, наметала плодороднейшую в мире Волго-Ахтубинскую пойму с ее лессовыми