Мои женщины - Иван Антонович Ефремов
На таком перепутье я и встретил эту молодую женщину.
Я недавно побывал в Киргизии, и у меня были там знакомые даже среди контрабандистов, поэтому я мог помочь Тамаре, да заодно, как она ни отказывалась, я настоял на согласии, что я помогу и деньгами для дорогого в те времена билета.
Так мы проговорили до позднего вечера, потом пошли купаться на речку, потом... или это было лишь на следующий вечер? Тридцать шесть лет тому назад...
Я помню неяркую раннюю луну, тихий погожий тёплый, как обычно, вечер с лёгкими, чуть набегавшими порывами ветерка.
Мы с Тамарой поднялись на сырт за речкой. Она шла какой-то своей особенной походкой — не широко по-деревенски, но и не мелко шагая по-городскому. Я не помню, что было у неё на ногах — тапочки, босоножки или просто она шла босиком, но не пришлёпывая, как обычно ходят в деревне. Тамара шла легко и быстро, как-то слегка вертясь на ходу и сливаясь с сумерками под склоном сырта. Не помню, о чём мы говорили, лишь смысл тревоги и невесёлого ожидания своей судьбы остался от Тамариных слов. Но это вовсе не было мрачным или печальным, нет, чувство приподнятой напряжённости, дерзкого накала существа, полного силы и желания, — вот что исходило от Тамары.
Мы поднялись на сырт. Абсолютно пустая степь, ни животного, ни человека, ни звука, кроме шороха ветра. Резким тёмным силуэтом против низкой луны очертилась прекрасная фигура Тамары. Я взял её за руку, и она вдруг резко и сильно сжала мою.
— Сядем, — предложил я, и мы полу-уселись, полу-разлеглись на траве, сухой и ломкой, несмотря на недавний дождь и тёплую, точно на печке, землю.
Тамара перевернулась на живот и, подперев голову руками, неотрывно смотрела мне в лицо, а я пытался угадать её мысли в глубоких тенях её лица, едва освещённого умирающим светом садящейся луны.
— Что же ты мне скажешь, суженый мой? — нежно, дерзко и насмешливо прозвучал тихий вопрос Тамары.
— Суженый? — спросил я. — Почему ты думаешь? -а сердце забилось бешено, и крупная дрожь пробежала по всему моему телу, как у выходящего из воды коня.
— А как же иначе? — спокойно сказала Тамара, стараясь скрыть своё участившееся дыхание, — я зачем приехала сюда? Мне сестра написала о тебе.
— Но как же ты заочно?
— А почему заочно. Сестра моя знает толк в людях и в... мужиках.
Почему-то меня неприятно резанула последняя фраза -каким-то деловым оттенком, нестерпимым для меня всегда, а тогдашнего романтического юнца и подавно.
— А может, ошибается твоя сестра? Может, я вовсе не такой, каким вы меня посчитали? — с усмешкой спросил я, приподнимаясь и заглядывая ей в лицо.
- Не ошибается. Я посмотрела сама... — впервые в её голосе мелькнуло смущение, — когда ты купался на речке один... когда встретились.
— Что ж, то-то я и подумал, что кто-то смотрит. Однако, ты как коня выбирала! — ещё более возмущённо сказал Тамара ответила совершенно спокойно:
— А как ты понимаешь, что для бабы мужик меньше, чем для хозяина конь? Ты сам-то как меня оглядывал — сверху донизу... али не понравилась я тебе? Да нет, понравилась!
Это она сказала с той же нежной дерзостью, совершенно очаровательной, и заставившей меня чувствовать прилив яростного желания. И в самом деле, за слишком деловыми, почти циническими словами молодой женщины была какая-то древняя чистота прямого желания, не говоря уж о мощной чувственной тяге, которой нельзя было не поддаться около Тамары.
- Понравилась, милая! — горячо и нежно ответил я, приближая своё лицо к ней, — понравилась, желанная! — добавил я тихим, уже сдавленным страстным голосом.
Я протянул руку, обвил её талию и мощным рывком придвинул её к себе. Тамара на миг рванулась прочь, но тут же обвила мою шею руками и прильнула всем телом.
— Понравилась, так смотри! Смотри ещё! Смотри всю! -жарко зашептала она, всем телом изгибаясь, точно крупные волны пробегали через неё как через что-то текучее, плавное. Я крепко поцеловал её в губы, и женщина замерла, приоткрыв горячие губы и отвечая мне языком.
Её дыхание, свежее и горячее, само было похоже на степной ветерок. Поцелуй длился долго. Едва оторвавшись от моих губ и задыхаясь, Тамара шепнула:
— Смотри же, смотри! — слегка двинув бедром, на котором лежала моя рука, и вдруг снова прильнула к моим губам с такой силой, что я забыл обо всём в мире.
Руки мои скользнули под платье по гладкому и горячему телу её и нашли, что ничего не было у Тамары одето, этого старого тёмного платья.
Резким извивом тела она помогла поднять её платье выше грудей, и молодая женщина оказалась совсем обнажённой. Но луна уже скрылась, и только звёздный свет помогал мне различить линии ее тела. Впрочем, руки ощутили его формы ещё острее и чётче, чем глаза, занятые бездной тёмных глаз, слабо различимых на едва освещённом лице Тамары. Её тело по теперешним канонам было сильно и широко, несмотря на очень тонкую талию и плоский, с сильными мускулами живот ещё не рожавшей врождённой атлетки. Груди — особенно нравящейся мне «скандинавской» формы, которые называются в канонах красоты почему-то «дисковидными», то есть не полушаровидные, а более низкие (не по расположению на груди, тут они - высокие), а по собственной высоте, которая в два раза меньше их ширины в основании. Это груди, какие любил изображать у своих женщин Кустодиев[70] — «Купальщица», «Русская Венера». Моя большая рука как раз только покрывала их до основания. Твёрдые, они не выдавались слишком, но их ещё более тугие тёмные соски упрямо и непреклонно торчали прямо вперёд. Широкие крутые бёдра, сильно выпуклые спереди, и круглый, твёрдый, гладкий как яблоко зад, подвижный на тонкой талии, был полон женской силы.
Едва моя рука легла на груди и начала мять и ласкать их, сжимая и сдавливая соски между пальцами, как замершая в поцелуе Тамара обезумела. Вскрикнув, она прильнула ко мне, закидывая высоко и смело одну ногу на меня, в то время, как рука её слепо искала мой член и, найдя его, крепко схватила и сжала, чувствуя его
