Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский
Так хлебом с чаем и поужинали в тот вечер мать с сыном, поделив полкирпичика на две равные половинки и каждую еще раз: на завтра. Еще сообразил Гошка, что и суп тоже не ему одному был предназначен, и, испытывая угрызения совести, сказал:
— Ты дели все поровну, у меня уже кости выросли.
Мама только улыбнулась и ободрила: «Ничего, не пропадем. Мы не лишенцы, нам двоим хлеб давать будут. Ложись, спи».
Не в тот ли вечер еще раз задумался Потехин о совести? Нет, что было связано с совестью до этого, — пустяки. Подумаешь, керосинка накоптила, или там у Ибрайки он альчик зажилил, или Наташку обманул — все поправимо. Альчик можно отдать, во лжи признаться, а как же он о матери забыл, когда весь суп выхлебал? И это еще не казнь, вот теперь он, Потехин, спросит себя: а сколько он от простоты душевной слопал хлеба материнского? И за все ли он с ней сполна при жизни расплатился? Может быть, уж и в сорок лет он из ее грошовой пенсии трешницы занимал да отдать забыл? Давай, давай, вспомним! Признайся хоть задним числом, спокойна ли твоя совесть перед мамой?
За всю жизнь ни у Толстого, ни у Достоевского, ни у иных гигантов не найдет он ясного ответа на вопросы, связанные с совестью. И вот откуда-то из самых тайных глубин мальчишеской памяти всплывет его давний разговор с одним из первых своих наставников — дедкой Илькой. Звонарь определеннее все объяснил: «Она, совесть-то, и есть и нет. Ежели есть она у тебя, то всю жизнь будет напоминать о себе, а коли нет ее, то и проживешь свой век, не обнаружив пропажи».
Но ведь как ему верить, покойному? Звонарь, он и есть звонарь.
Зачастил Гошка к бабушке в гости. У бабки в дому посытнее жилось. Была бабушка порасторопнее матери, побольше она с голодовкой встречалась, потому покрепче в народной мудрости была, да и умела побольше. Живехонько поняв, что полмешка муки надолго не хватит, она на поезде смоталась в Харабали, выменяла у степняков-казахов на тряпье мешок мелкого, как мак, травяного зерна — магара. Совсем даже хорошие лепешки получались, если смешать эту травяную крупу с мукой. А чтобы не задаром Гошка получал добавку к пайку, велено ему было зерно в ступе толочь.
— Ничего, потолчем, — рассуждал Гошка вслух, стукая чугунным пестом в ступке, — зато сыты будем. Мученье и труд все перетрут.
— Ну и дурак! — отозвалась бабушка. — Не мученье, а ученье в пословице сказано... А ты учиться не больно гораздый...
— Ништяк, бабуля, — утешал внучек, — меня старший вожатый обещал в пинком выдвинуть. А кого туда выбирают, тому на ложку больше каши дают.
— Тебя-то пинком не проймешь, тебя плеткой следует награждать...
— Ничего ты, бабка, не понимаешь. При чем здесь пинок и плетка? Пинком — это пионерско-комсомольский актив. Он в каждой школе есть. Вот!
Когда и магар кончился, бабушка как-то спросила у дяди Сережи:
— Серега, у вас липу на лесопилке пилят?
— Липу? Редко. Разве так, по недогляду бревно в плот попадает. У нас древесина деловая, больше — сосна.
— Сосна не гожая мне, — пояснила бабушка. — Сосна, она смолистая, вонючая. А липовых сухих опилок набери кастрюльку. Я Гошку пришлю, он принесет. Да выбирай самый свей, мне помельче нужны опилки.
Теперь бабушка добавляла в муку опилки. Ничего. Сошло. Малость рассыпчатыми получались лепешки, и живот с них сильно дуло, но хуже стало, когда в опилки бабка перестала добавлять муки.
Когда перышком гусиным она со слезами намела последний деревянный совок муки, вот тут она с богом и поговорила откровенно. Гошка сам это во время молитвы подслушал. Вроде бы она даже у бога тоже что-то про совесть спрашивала. За что и поплатилась — свалилась в постель, еле поднялась через месяц.
В школе с помощью уполномоченного из гороно и шефов довольно быстро наладили выдачу горячих завтраков. Их привозил в большой медной кастрюле Ибрайкин отец. Эту работу он выполнял тоже на шефских началах. Вожатый Вениамин Павлович с кем-то договорился, и артель выделила одну гужеединицу для доставки завтраков в школу. Столовая шефирующего рыбозавода имени Крупской находилась от школы далеко, надо было трястись по рытвинам новостройки бондарного завода на Болде, потом пересечь степь и продребезжать по булыжникам всю третью Степную улицу. Словом, пока ячневая каша доезжала до школы, она успевала если не развариться, то малость размякнуть от тряски.
Раздачей завтраков руководила все та же многоопытная Баба-лошадь. Вся школа слышала, как тетка Ульяна, скрипя протезом, вместе с Ибрайкиным отцом тащили красную пузатую кастрюлю в кубовую. Тетка шепотом, чтобы не мешать учебному процессу, строго выговаривала извозчику, что он опять опоздал, и что он опять не надел халат, и что он опять наследил сапогами... Таких «и опять» набиралось чуть ли не на половину урока, и именно на этой половине урока успеваемость резко падала, потому что вся школьная братия слушала не учителей, а тетку Ульяну и начинала ерзать и веселиться в предвкушении большой перемены.
Кстати, завтраки сыграли и большую положительную роль, они сильно повлияли на посещаемость. Во всяком случае, до завтрака никто не сматывался с уроков. Раздавала завтраки тетка Ульяна под строгим надзором вышеупомянутого пинкомактива. Комсомольцев в активе было только двое: сам старший вожатый, он же замдир по воспитательной работе, он же рабфаковец-отличник и школьный библиотекарь Тамара Клюква, веселая девица неопределенного возраста, работавшая в каких-то мастерских в ночную смену и днем за полставки отсыпавшаяся в крохотной школьной библиотеке. Пионерский актив был собран. Третий класс «А», по рекомендации того же вожатого, представлял Гошка Потехин.
За бескорыстность и честность тетки Ульяны могла бы положить голову на плаху вся школа и весь родком — родительский комитет, в чем Потехин тоже убедился раз и навсегда.
Кашу поначалу делили черпаком, и в первый же день просчитались на целых десять порций. Десять учеников все еще тянули руки к котлу, который был уже пуст и выскоблен по бокам два раза. Обиженных еле успокоили, пообещав завтра восполнить их потерю. Венка смотался к шефам и кое-как уладил дело, отвоевав добавку для детей трудящихся у самих же трудящихся рыбозавода, тоже не шибко сытых.
Активу было сделано строгое замечание, учительница арифметики
