Мои женщины - Иван Антонович Ефремов
В рассказе «Вторая Люда» поражает вставная новелла о Катьке-солдатке, которую жестоко оскорбил дед Александр, напоивший её и воспользовавшийся её женской восприимчивостью. И подобное отношение вызывало поддержку и глумливые улыбки мужиков.
Ясное знание подобного отношения к женщине в русской крестьянской глубинке, которую изъездил Ефремов в своих экспедициях, отразилось в романе «Лезвие бритвы» в образе Нюшки — Анны Столяровой, девушки из приволжской деревни, оказавшейся объектом издевательств и насмешек односельчан. Старик-паромщик объясняет это так: «Девка из себя особенная, такая стать нашего брата всегда манит. Чем шкурка красивей, тем охотники хитрей! Самые что ни на есть мастера по бабьему делу гоняться начинают. А молодость зелёная да кровь горячая, закружилась голова в ночку жаркую — и пропала девка, пошла в полюбовницы. Тут уж, что перед ней вились и стелились, в зверей оборотятся, рыло своё покажут. А уж бабьё-то, не дай бог, так срамят, ну прямо в гроб загонят безо всякой жалости!»
В этот же ряд встают издевательства бая и его сыновей над пленницей Зиной-Зейнаб, продажа юной Сахавет старому мужу.
В «Лезвии бритвы» устами Витаркананды Ефремов утверждает:
«Женщины всегда страдали больше мужчин. С тех пор как военные государства одержали верх над всеми другими формами общества, женщину лицемерно славили, а на деле гнали, презирали и угнетали, хотя бы за то, что она лучше, нежнее и открыта природе больше мужчины».
В «Часе Быка» о положении женщин размышляет главная героиня романа Фай Родис: «...благодаря этой самоотверженности, терпению и доброте распускались пышные цветы зла из робких бутонов начальной несдержанности и безволия. Более того, терпение и кротость женщин помогали мужчинам сносить тиранию и несправедливость общественного устройства. Унижаясь и холуйствуя перед вышестоящими, они потом вымещали свой позор на своей семье. Самые деспотические режимы подолгу существовали там, где женщины были наиболее угнетены и безответны: в мусульманских странах древнего мира, в Китае и Африке. Везде, где женщины были превращены в рабочую скотину, воспитанные ими дети оказывались невежественными и отсталыми дикарями».
Драматическая история второй Люды отразилась в романе «Лезвие бритвы», в его индийской части, в образах танцовщицы Тиллоттамы и скульптора Даярама. Главы, посвящённые истории этих героев, явились переработкой отдельного произведения, написанного ранее, в 1954 году, — это «Тамралипта и Тиллоттама», которую Ефремов задумывал как часть большой книги «Краса ненаглядная».
Полное напряжения повествование посвящено возникновению любви и жгучей ревности, которая терзает героя-скульптора, искателя красоты, и заставляет его уединиться в одном из монастырей в Гималаях.
Автор описывает историю жизни и предательства, пережитого Тиллоттамой:
«Главный жрец, крупный, ещё не старый человек с жёстким лицом, был знакомым её возлюбленного, и оба мужчины долго беседовали о чём-то в вечер приезда. А ночью, после горячих объятий в скрытом уголке храма, её возлюбленный вышел напиться воды и... исчез. Вместо него к Тиллоттаме вошёл жрец. Он прильнул лицом к коленям обнажённой девушки, как это всегда делал её возлюбленный, и она пылко потянулась к нему. Внезапно Тиллоттама почувствовала обман, но было поздно. Опоясанная сильными руками, точно железной цепью, придавленная тяжёлым костистым телом, она не смогла противиться. Девушка не сразу поняла гнусное предательство своего возлюбленного, но, ошеломлённая, покорно отдавалась бешеной страсти жреца».
Душевная рана, полученная автором в 1927 году, оказалась так глубока, что спустя более чем четверть века он через литературное творчество пытается заново прожить случившееся, выводя свои страдания на уровень осмысления и поиска путей выхода из ситуации. Молодой скульптор, глядя на танцы Тиллоттамы — воплощение его мечты о красоте, понял: «Твоё тело танцует и плачет о несбывшемся».
Автор, глубоко сострадая героине, рисует её чувства: «Вереница ночей, полных яростной страсти, в которых ослабевала, плавилась её воля, притуплялись стремления, когда жадные и презрительные руки овладевали её безупречным телом... Её телом, которое так любил художник, перед которым он склонялся, как перед божеством... Тиллоттама только сейчас почувствовала себя опороченной, ощутила, как трудно найти художнику воплощение своей мечты такой девушке, как она! В порыве безысходного горя девушка распростёрлась на плитах пола, всем сердцем моля, чтобы художник склонился над ней со словами утешения... <...> Но Тамралипта не склонился».
Ефремов-художник изучает этого страшного зверя — ревность, способного погрузить в безысходную пропасть, растерзать человека
Оказавшись случайным свидетелем страсти жреца и его девадази, художник испытывает мучения. И здесь автор пытается высказать в слове то, что мучило его самого:
«Сердце художника заныло от угрюмой тоски — ведь Тиллоттама шла на это добровольно. Никакого сопротивления, нет, больше того — грудь её часто дышала, глаза закатывались в податливой страсти... он просто глупец!»
Тамралипта находит путь в общении с мудрецом — ему он говорит, что не может любить Тиллоттаму, но не может и не любить. Учитель говорит скульптору о повязке Майи на глазах души, о необходимости восхождения — и о двойственной сущности человека:
«Дхритараштра взял высокий медный кувшин, конусом сужавшийся кверху, поставил на него плоскую чашку, а в чашку положил раскалённый уголь из жаровни.
— Но ты далёк от освобождения, хотя и стоишь на пути, — снова заговорил йог, указав на сооружение из кувшина и чаши, — это строение человеческой души давно известно и выражено священной формулой “Ом мани падме хум”. Лотос — это чаша с драгоценным огнём духа в ней... — гуру бросил на уголь щепотку каких-то зёрен. Из чашки взлетело облако ароматного дыма и растворилось в воздухе. — Вот так рождаются, вспыхивают и, исчезая, возносятся вверх высокие помыслы, благородные стремления, порождённые огнём души... А внизу, под лотосом, — он показал на кувшин, — глубокое, очень глубокое и тёмное звериное основание души. Видишь, оно расширяется книзу и крепко прильнуло к земле всем своим дном. Такова душа твоя и любого человека — видишь, как мелка чаша лотоса и как глубок кувшин. Из этого древнего основания идут все тёмные, все неясные, порождённые миллионами лет слепого совершенствования помыслы и движения души. Чем сильнее огонь в чаше духа, тем скорее он очищает, переплавляет эти древние глубины души в своём стремлении ввысь, к совершенству. Но — великий закон двойственности — сильный огонь духа бывает в сильной душе, в которой также очень могучи, очень сильны зовы зверя, власть
