По месту службы [сборник 1970, худ. Л. Гритчин] - Борис Михайлович Зубавин

— Немец, — поспешно ответил Макаров, — раненый. — И стал снова ждать.

…Они познакомились в вагоне санлетучки. Поезд этот был из простых товарных вагонов, переоборудованных и приспособленных для перевозки раненых. В каждом из таких вагонов прибивают к стенкам восемь планок, чтобы поставить носилки в два яруса, направо и налево от двери. Брезент носилок вытянут и провисает и, если лежать на спине, сжимает плечи, словно старый гамак.

Когда поезд шел, в вагоне все гремело: пустое ведро, открытая железная задвижка окна, жестяные кружки, а стенки вагона скрипели и шатались, и вагон казался очень непрочным.

— Трясет, — крикнул Макаров. Их носилки стояли рядом.

Зуев улыбнулся.

— Правда ли, что нас выгрузят в Борисове? — спросил Макаров. — Я ведь борисовский. Я слышал, что нас там выгрузят…

И он сказал, что около Борисова живет его мать. Левая нога Макарова была в гипсе. С нее сползло одеяло, и тогда на этой огромной, неуклюжей белой неподвижной ноге ниже коленки было видно большое бурое пятно с грязно-желтыми неровными краями.

Зуев подумал, что вряд ли тыловые госпитали так скоро подтянутся: Борисов освобожден всего две недели назад. Но не стал возражать, а только спросил:

— Вы писали ей?

— Нет же… Я три года ничего не знаю. Только бы вот не провезли мимо. А то еще увезут к черту куда-нибудь. Если бы у меня рука, как у вас, я спрыгнул бы на ходу поезда.

— Наверное, в Борисове, — сказал Зуев, чтобы успокоить товарища.

Действительно, их выгрузили в Борисове, и Зуев поехал сказать матери Макарова, чтобы она поспешила в госпиталь навестить сына. Вот это он любил — приносить людям добрые вести. Макаров ему все объяснил. Он сказал:

— Ты только поднимешься на возвышенность и сразу увидишь нашу деревню. Она около самой реки. Так протекает речка, а так — деревня… — И он прочертил пальцем по простыне, показывая, как расположена деревня по отношению к речке. — А так проходит дорога, и вот здесь тебе надо свернуть. Ты увидишь — там на повороте лежит большой камень.

До этого поворота Зуев доехал на попутной машине и потом шел по проселку. По бокам проселка росла высокая трава, местами вымазанная дегтем. Дорога завела его в бурьян, и он не сразу понял, что здесь деревня. Он догадался об этом, когда увидел кучи битого кирпича и серые фундаменты изб.

Бурьян так разросся здесь, что стал похож на кусты. Зуев пробрался сквозь эти заросли и увидел подмытые на поворотах берега реки. Тогда стало понятно, где деревня: немцы разломали избы и построили себе над рекою блиндажи. Тесные коробки блиндажей вцепились в противоположный откос берега, словно боялись оторваться и полететь, кувыркаясь, вниз, в воду. На плоской крыше одного из блиндажей лежали горшки, повернутые горлом к солнцу, и было удивительно, что горшки сушатся на крыше блиндажа. А около распахнутой двери стоял сундук, окованный железными полосами. Ему бы стоять в чистой, прохладной горнице, строго храня дорогие домашние вещи, прочные и красивые, как он сам. Но немцы все выгребли из сундука, и теперь для него, пустого, в блиндаже не нашлось места.

Через речку к землянкам был перекинут мостик из жердей, связанных лыком. На мостике, высоко подоткнув подол юбки, сшитой из немецкой плащ-палатки, стояла женщина и, перегнувшись к воде, сердито, яростно полоскала белье. Кофта у нее была ярко-желтая.

На волнах, разбегающихся торопливыми кольцами от сильных ударов, качалось отражение женщины. Зуеву показалось, что отражение плыло по задумчивой воде ярким, пестрым пятном.

Потом Зуев разговаривал с пожилым колхозником, который во время разговора косился почтительно на его забинтованную руку и вдруг стянул с головы Картуз, видимо проникнувшись уважением к раненому.

— Жив, значит?.. Как же, Ванюшка Макаров! Крестил я его. А меня Антоном зовут. Я партизаном был, — сказал колхозник. — А плохи дела, плохи, нету матушки его, царствие ей небесное. — Слова Антона складывались в круглые, легкие, вежливые фразы. — Расстреляли… Вон соседка Макаровых белье полощет. Их вместе расстреливали. Но она, видите, Петровна-то, вылезла ночью, раненая. Повезло же, ей-богу. Пришла к нам в лес, боже ты мой, косматая, в крови вся… Она и сейчас того… этого, — Антон выразительно покрутил пальцами около виска.

…Все это Зуев вспомнил, когда рассматривал свои пыльные сапоги. Потом он перевел взгляд на Макарова, вздохнул и отвернулся.

— Ты только не волнуйся, — нерешительно сказал он.

— Ладно, — упавшим голосом сказал Макаров, сразу все поняв и испугавшись. — Я так и знал, — прошептал он.

— Ну вот, — сказал Зуев, — расстреляли ее немцы.

В эту минуту ему было очень жаль Макарова.

— Ты только не волнуйся, — опять попросил он, удивляясь тому, что все вышло так просто.

— Ладно. Ты иди, — хмурясь, нетерпеливо сказал Макаров. — Я один побуду.

Макаров закрыл глаза. У него начался жар, и ему стало трудно глядеть. Дневной свет сделался невыносимо ярким и резким. Он сразу почувствовал силу дневного света. И еще — подушку, потому что она стала теплой. Но когда ему удавалось найти щекой недолгий холодок полотна, ощущение подушки пропадало.

А Зуев сидел на своей койке и думал: станет ли прохладнее, если закрыть окно? Если закрыть его, то будет тише. Тогда, конечно, не станет слышно, как по булыжнику долго гремят колеса или как под окном в саду кричат мальчишки. Но когда окно распахнуто, в палату залетает легкий, слабый ветерок. Особенно при открытой двери.

Потом он поглядел на немца и возмутился, что немец спокойно спит, отвернувшись к стене. Зуеву был виден только его затылок и костлявое плечо под рубашкой. И его возмутило, что немец спит, когда рядом у человека такое горе. Лучше бы немец не спал. Его равнодушие, быть может, выглядело бы не так оскорбительно. Зуев выругался.

— Ты что? — тихо спросил Макаров.

— Немец, — зло сказал Зуев, оглядываясь, — немец спит.

Макаров не понял и устало отвернулся. Но ему так и не пришлось остаться наедине со своими горькими мыслями. Сперва в палату вошли две девчонки. Они принесли Макарову цветы, и младшая, положив их на столик, вытерла о платье ладони — по дороге она очень старательно держала цветы, и у нее вспотели пальцы. Старшая сказала кланяясь:

— Здравствуйте, товарищ Макаров.

— Здравствуй, — нехотя и тихо ответил он.

— Может, мы помешали? Нам батя сказал, что вы тяжелораненый, и говорит: «Несите скорее цветы».

— Благодарю, — сказал он. — Спасибо.

Тогда девчонка смутилась.

— Вы нас, наверное, не помните, что не хотите разговаривать… А мы вас даже очень хорошо помним.

— Отчего же… помню. Вы дочки дяди Антона.

Девчонки очень обрадовались тому, что раненый Макаров