По месту службы [сборник 1970, худ. Л. Гритчин] - Борис Михайлович Зубавин

он выполнял лишь свой партийный и гражданский долг. Единственно, чего он не мог делать запросто, с душой, так это выступать с речами. Однажды, это было во время боев на Хасане, его уговорили выступить на митинге и даже написали для него речь. Он бы ни за что не поддался на уговоры, но секретарь парткома заявил, что это ему дается партийное поручение, которое надо без рассуждений выполнить. Тогда он взобрался на трибуну и стал, спотыкаясь, читать свою речь. Читал и удивлялся, что в ней говорится именно о том, о чем он бы и сам сказал без всякой подсказки. В конце надо было провозгласить: «Да здравствует наша славная Красная Армия и ее первый маршал товарищ Клим Ворошилов!», но он так волновался, что прокричал: «И ее первый маршал товарищ Климов», поскольку председатель постройкома Колька Климов стоял у него перед глазами в самом первом ряду. Он, конечно, тут же исправился, но было уже поздно. Ему дружно хлопали и столь же дружно смеялись над его несуразностью. Больше ему таких поручений не давали.

Неделю назад он получил из дому письмо. Длинное, подробное, такое заботливое, сбивчивое и многословное, что Иванов сумел узнать из него лишь то, что жена работает на «Трехгорке», старший четырнадцатилетний сын Ленька делает мины, что живут они, как все, бомбежки Москвы почти совсем прекратились и его ждут домой со скорой победой над врагом, то есть узнал то, что ему давно уже было известно из предыдущих писем. И тем не менее письмо он перечитывал несколько раз и все время получал от этого необыкновенное удовольствие. Вчера после заседания партбюро, дожидаясь, пока отвесят и погрузят продукты в машину, он ответил на это письмо и написал его тоже очень длинно, нестройно, и главным в этом ответе было то, что жив, здоров и будет бить врага как положено.

Он вспомнил об этих письмах, когда, перебинтовавшись, полз к доту, и подумал, что успел вовремя ответить и что дней через пять его ответ получат в Москве.

Свалившись в траншею, Иванов побежал по ней, пригнувшись, волоча за собою винтовку. У входа в дот на открытой огневой площадке стоял ручной пулемет. Ефрейтор Бабушкин стрелял из него в сторону камышей. Он был в каске, но в распахнутой гимнастерке и без ремня. Его, вероятно, только что разбудили. Станковый пулемет, установленный в доте на чугунной массивной тумбе, молчал. Стрелять из него было бесполезно. Фашисты, засевшие в камышах, находились вне сектора обстрела. В углу попискивала рация, к оптическому прицелу «максима» припал сержант Веселов, и ни он, ни радист, занятые своим делом, даже не оглянулись, когда в дот ввалился мокрый, запыхавшийся Иванов. Только старший сержант Хасанов, как всегда подтянутый, чисто выбритый, молодцеватый, стоя в дверях, посторонился, пропуская мимо себя Иванова, и сказал ему:

— Озером прорвались. Что с рукой?

— Прибыл, — доложил Иванов, уклоняясь от прямого ответа.

— Что с рукой? — повторил Хасанов, не любивший неясности.

— Пустяки, — сказал Иванов.

— Иди обратно. Пока не поздно, пока не окружили, иди обратно.

Иванов удивленно посмотрел на него.

— Как раненый, имеешь право. Еще пройдешь, — продолжал Хасанов, поняв его взгляд по-своему.

— Нету у меня такого права, товарищ старший сержант, — тихо ответил Иванов. — Не обижай меня.

— Сними ремень, перекинь его через плечо, а руку положи на него. Не так будет болеть, — сказал Хасанов.

— «Седьмой» передает, что выслал взвод автоматчиков, — крикнул из своего угла радист. — Спрашивает, как дела.

Радист был молод, чуть не вдвое моложе Иванова. Они все были моложе и годились Иванову в сыновья — и Хасанов, и Веселов, и Бабушкин.

— Ответь — все в порядке, выдержим, — сказал, подумав, Хасанов и прислушался. Вдалеке густо ударили дивизионки, и немного погодя в камышах начали рваться снаряды, поднимая черные султаны грязи. Фашисты, оголтело крича и стреляя на ходу, побежали по лугу к доту. Хасанов, стоя в дверях, увидел их и крикнул:

— Иванов, к прицелу «максима»! Следить за передним краем. Веселов, ко мне. Приготовить гранаты к бою!

Иванов встал у прицела, и в это время за его спиной умолк ручной пулемет. Потом снова застрочил, еще тревожнее, беспокойнее, злее. Веселов втащил в дот Бабушкина, осторожно положил его на пол. Бабушкин был без сознания.

Чугунная шаровая плита, в которую были вмонтированы оптический прицел и выходное отверстие «максима» и которая плотно прикрывала амбразуру, легко поддавалась вертикальной и горизонтальной наводке, и Иванов видел весь передний край, входивший в сектор обстрела, — от озера и дальше, налево, вдоль протока, проволочных заграждений, воронок от авиабомб и снарядов, вплоть до соседнего дота, холмом торчавшего вдали. На переднем крае было тихо. А сзади, за спиной Иванова, стрельба все разгоралась. Треск фашистских автоматов приближался и нарастал. Стали рваться гранаты…

— Иванов! — услышал он голос Хасанова. — Закрывай дверь, вызывай огонь на себя. Мы прикроем вас.

Иванов оторвался от прицела. Выпрямился. Захлопнуть тяжелую дверь, задвинуть прочные засовы можно было в одно мгновение. И тогда они с радистом будут спасены. Вот-вот должны подоспеть автоматчики.

— Сынок, — он впервые так обратился к радисту. — Слышь, сынок. Вызывай огонь на себя. И захлопни дверь. Задвинь засовы. Будь здоров, сынок. — И, взяв здоровой рукой противотанковую гранату, он вышел из дота.

— «Кама», «Кама», я «Свирель», я «Свирель», — торопливо заговорил радист, — дайте огонь на меня, огонь на меня. Как поняли, как поняли, перехожу на прием…

— Гады, гады, — кричал Веселов, стреляя из пулемета. Каска его съехала на затылок, и у него не было времени поправить ее, надвинуть на потный лоб.

— Ты зачем?! — крикнул Хасанов, увидев Иванова. — Приказа не слышал?

Иванов встал рядом с ним.

— Так-то веселее, — спокойно сказал он. — Я еще левой рукой могу.

По ним хлестнули из автоматов. Они пригнулись, пули просвистели над траншеей. Тогда они разом швырнули гранаты одну за другой туда, на выстрелы. И тут опять умолк пулемет. Иванов, оглянувшись, увидел, как Веселов ткнулся лбом в бруствер и стал медленно оседать. Ноги его подогнулись. Он судорожно цеплялся пальцами раскинутых рук за землю, и она осыпалась на дно окопа. Иванов неуклюже подхватил его левой рукой, уволок в дот, а когда вернулся, Хасанов сидел на дне траншеи, скрючившись, прижав руки к груди так, как обычно делают это озябшие люди. Он посмотрел на Иванова покрасневшими, полными невыразимой боли глазами.

Тащить его одной рукой было очень неловко и тяжело — Хасанов в отличие от Веселова был здоровым, рослым парнем.

— Запрись! — крикнул Иванов радисту. — Перевязывай раны. Приказа не слышал?

Радист скинул с головы наушники, засуетился. Иванов