По месту службы [сборник 1970, худ. Л. Гритчин] - Борис Михайлович Зубавин

них, сидевший по правую руку от председателя, ободряюще улыбнулся ему. Нет, все было решительно не так, как он предполагал. За столом были не строгие, придирчивые судьи, а добрые, внимательные товарищи. Ему вдруг захотелось рассказать им все, что было на душе, все, что было продумано и прочувствовано не только за последние дни, а за всю жизнь. Но беседовали с ним всего лишь минут десять, не больше, и он был даже огорчен, что ему не удалось высказать все свои чувства.

Когда ему вручили кандидатскую карточку и он вышел из блиндажа с гордо поднятой головой, солдаты, толпившиеся у двери, увидели его сияющее радостью и счастьем лицо и поняли его состояние.

Всю обратную дорогу он думал о том, что с ним произошло, несколько раз прикасался рукой к левому карману, в котором лежала кандидатская карточка. Ему все хотелось вынуть ее и еще раз прочесть, что в ней написано.

Придя на передний край, он сказал, обращаясь к товарищам:

— Я сейчас, вроде, вдвое сильнее стал, честное слово.

— Ты расскажи, что там в тылу делается, — спросил Береговский. — Танков много? Артиллерии?.. Что слышно про наступление?

Габлиани удивленно поглядел на Береговского и, засмеявшись, развел руками. Всю дорогу он был так занят своими мыслями и переживаниями, что, обычно зоркий и внимательный ко всему, на этот раз не обратил никакого внимания на то, что делалось вокруг.

А делалось очень большое, значительное. Лес был полон машин, людей, пушек. Горы ящиков со снарядами, тщательно замаскированные ветками, виднелись в разных местах.

— Не знаю, — ответил Габлиани, еще раз разведя руками, но, вспомнив о том, что говорили знакомые солдаты возле блиндажа, поправился: — Говорят, скоро…

…Наступление началось утром следующего дня. Огромное количество танков и самоходок лавиной ринулось в прорыв. Пехота двигалась за танками, и сразу же были заняты и первая, и вторая, и третья линии вражеской обороны. Габлиани не однажды участвовал в атаках, но сейчас он как-то по-новому, особенно торжественно, чувствовал себя. Теперь он был коммунистом, и особенная ответственность за все свои поступки и действия, ответственность не только перед командованием, но и перед партией не покидала его.

В полдень, прочесывая лес, они вышли на поляну и тут, при скрещении двух просек, увидели фашистский дзот, из которого сразу же хлестнули по ним пулеметной очередью. Они залегли. Пули летели низко. Было ясно, что у фашистов, засевших в дзоте, пристрелян каждый метр.

Командир роты, лежавший в цепи недалеко от Габлиани, вглядевшись, раздумчиво произнес:

— Придется забросать амбразуру гранатами. Иначе их не возьмешь.

И Габлиани, услышав эти слова, отозвался:

— Есть, забросать!

Он не получал приказания, и командир еще не выбрал, кто должен сделать это. Но сердцем и разумом своим Габлиани ощутил, что именно он должен забросать гранатами фашистский дзот, и пополз.

Он долго полз кустами, травой, припадая к земле, а когда до дзота было совсем недалеко и он, приподнявшись на локте, размахнулся, швырнул тяжелую гранату в амбразуру и вновь припал к земле, вдруг раздалось сразу несколько взрывов. Габлиани вскочил и кинулся к дзоту. Он увидел, что рядом с ним бегут тяжелый, огромный Койнов и другие солдаты, которые, оказывается, ползли к дзоту вместе с ним, и которые вместе с ним были коммунистами, и которые так же, как и он, поняли слова командира, их простой и ясный смысл:

— Коммунисты, вперед!

Метель

— Стоп, Еремин. Хватит. Поворачивай назад.

Еремин укоризненно поглядел на меня и стал ходить кругами возле машины, утаптывая снег, выбирая, где лучше развернуться.

Ночь была темная, вьюжная, холодная, в кабину задувало, и в свете фар было видно, как крутится в бешеных порывах и волнами несется куда-то мимо нас вздыбленный ветром снег. Полуторка наша была нагружена картофелем, мы пробивались к фронтовому большаку, он даже виднелся вдалеке: фары проходивших по нему автомашин то и дело светили в ночи. Когда до большака оставалось три-четыре километра, я понял, что ночью нам к нему ни за что не пробиться.

В это время из темноты появилась залепленная снегом фигура человека. По шинели с двумя рядами пуговиц и портупее я догадался, что это офицер. Только звездочек на погонах нельзя было рассмотреть — все было в снегу.

Я распахнул дверцу и спросил:

— Как там дорога?

— Отвратительная. Вам не проехать. Тут Полянки должны быть. Далеко до них?

— Забирайтесь в кузов, — сказал я. — Совсем рядом.

Мы покинули эти Полянки, небольшую полусожженную деревеньку, часа два назад, но не отъехали и километра.

Скоро возле дороги снова возникли силуэты изб. Здесь стояла какая-то небольшая саперная часть, и только крайняя изба на том конце деревни была свободна. В ней останавливались все проезжие, сюда подвернул и Еремин.

И вот уж мы сидим с незнакомым офицером за столом. Возле печки вместе с хозяйкой, пожилой, то и дело болезненно охающей женщиной, хлопочет угрюмый Еремин: варит гороховый концентрат с салом.

— Ну и погодка, — говорит незнакомец и оглядывается на окна.

Собеседник мой высок, худощав. У него ласковое, доброе, усталое лицо. Отвернувшись от окна, он щурится на лампу, крепко трет ладонями виски, виновато улыбается мне:

— Очень я, знаете ли, устал. Вчера совсем не пришлось спать.

Он в звании капитана, на груди у него — два ордена Красного Знамени, нашивки за ранения.

— Куда же вы идете?

— А вот отгадайте… — Он с любопытством глядит на меня. Видно, ему очень хочется, чтобы я отгадал. Но я лишь пожимаю плечами.

— К жене, вот куда иду, — с торжественностью говорит он. — Три года не виделись. Очень, знаете ли, ловко могло бы получиться — в такую вот ночь прийти к жене. — Он вынул из планшета карту, развернул ее на столе. — Вот. Село Красное. Тридцать километров осталось. Что такое тридцать километров? Пустяк. — У него была манера задавать вопросы и тут же отвечать на них. — Совершеннейший пустяк, и все-таки придется, видно, ночевать здесь с вами. Попутных машин нет. Пешком в такую метель не дойти. У вас хоть водка-то есть?

Я вздохнул. Водки у меня не было.

— Что же вы, — укоризненно покачал он головой. — Интендант — и без водки. Ведь Новый год!

И мы разом посмотрели на ходики, тикавшие у нас над головой. Шел десятый час. Скоро должен был наступить Новый, сорок четвертый год.

— Эх, если бы не метель! Если бы не эта чертова погодка, я бы уже к Красному подъезжал, — с тоскою проговорил капитан. — Мать, — обратился он к хозяйке, —