Парижанки - Габриэль Мариус
— О, не беспокойтесь, я даже родным не могу рассказать такие подробности. Вы первый, кто услышал мою историю.
— Хорошо. Но я все равно попрошу вас подписать соглашение о неразглашении тайны.
— Так вы за этим меня пригласили?
— Отчасти да, — признался разведчик.
— Я всего лишь хочу разыскать Джека, — сказала она, а потом добавила дрогнувшим голосом: — Или хотя бы узнать, жив ли он.
Полковник сочувственно покивал.
— Я могу вас понять, мисс Олсен. Но мы не выдаем никакой информации касательно наших полевых агентов.
Когда она собиралась запротестовать, военный предупреждающе поднял руку:
— Не я устанавливаю здесь правила.
— Но война закончилась!
— Война, может, и закончилась, но агенты все еще выполняют свою работу. Сейчас у нас новые враги, и грядет новая война. Пока я не в силах вам помочь. — Он протянул салфетку, чтобы девушка утерла слезы. — Но могу обещать: как только появится возможность, я найду способ передать вам информацию, которой мы будем располагать.
* * *
Этот разговор состоялся девять месяцев назад. Правило о невыдаче информации продолжало действовать.
Оливия впала в уныние, потом в отчаяние. По всей Америке солдаты возвращались домой, и страна радовалась, встречая сыновей, выживших среди разгромленных городов и сел Европы.
Но возвращались не только выжившие, но и гробы, а то и вовсе лишь документы о гибели. Сколько молодых ребят осталось в чужой земле, в могилах или в торопливо вырытых траншеях!
Какая же судьба выпала Джеку? Оливия не знала и никак не могла узнать. Шли месяцы, и ей уже начинало казаться, что они никогда не увидятся. Она боялась, что Джек умер где-нибудь в подвале или на темной сельской дороге и теперь ей суждено остаток жизни провести в неведении и тоске.
Ей было очень тяжело хранить в сердце надежду. Мысли о Джеке мучили ее сильнее пыток Хайке Шваб, но Оливия держалась. Утрата надежды означала бы отказ от любимого, от чувства, которое служило ей единственной опорой, маяком, позволившим пережить самые мучительные месяцы. Поэтому Оливия упорно верила, что когда-нибудь непременно узнает о его судьбе.
* * *
И наконец ей пришло письмо из красивого белого здания на берегу Потомака. В послании значились имя и адрес, и эти скупые строки наполнили сердце Оливии счастьем.
Поначалу она вознамерилась немедленно отправиться к нему. Но потом вспомнила свои первые месяцы дома, в США: невидимые стены, которые отгораживали ее от остальных; невозможность объяснить близким, что ей пришлось пережить. Оливия не жаловалась, но иногда ей казалось, что из одной тюрьмы она попала в другую. Лишь спустя год девушка понемногу начала приходить в себя.
Оливия понимала, что ее странная замкнутость и отчужденность удивляет семью, а внезапные приступы слез или ярости по-настоящему пугают родных. Все спрашивали, что случилось и чем ей помочь, но если она пыталась что-то объяснить, слова застревали в горле. Потребность побыть одной была сильнее, чем потребность в участии близких.
Доктор Карлблум, семейный врач, который еще в детстве лечил ее от ветрянки и свинки, изо всех сил пытался помочь, выписывая тоники и успокоительные микстуры. Но организм девушки подтачивала не ветрянка или свинка. Тоники не помогли, а успокоительные она тайком выливала в раковину.
Это была долгая одинокая дорога.
И Джек тоже сейчас идет по ней. Он, как и Оливия, старается привыкнуть к существованию, которое кажется нормальным, но совершенно чуждым. Бросившись сейчас ему на шею и предъявив на него права, Оливия совершит непоправимую ошибку. К тому же она допускала, что Джек может не обрадоваться встрече с ней.
Кто знает, сохранил ли он былые чувства, ведь с их последней встречи прошло уже два года. Может, он уже успел забыть свою селянку и нашел другую. Или стал совсем другим, пострадав эмоционально или физически.
Ради себя самой Оливия должна была сдержать свой порыв, чтобы уберечься от возможной боли и разочарования. Она столько ждала, что глупо терять самообладание в последний момент, рискуя все испортить.
Нет, она не станет торопиться.
Загрузив необходимые вещи в свой старый «форд», девушка поехала самой длинной окружной дорогой. Ее пикап с деревянными бортами не отличался надежностью: чуть разгонишься, и стенки начинали нещадно трястись, готовые разлететься на части. А поскольку весь кузов был забит мольбертами, холстами и коробками с красками, на любом резком повороте поклажа грозила разлететься по всей дороге.
Кроме принадлежностей для рисования в пикапе лежали матрас, спальный мешок и палатка. Если на пути не попадалась ферма с дружелюбными хозяевами или дешевая гостиница, девушка ночевала в палатке, а то и прямо в кузове. По пути Оливия питалась тем, чем ее угощали, и рисовала то, что выбирали глаза.
Возможно, результатом этой поездки станет выставка ее осенних пейзажей в какой-нибудь маленькой галерее.
Но главное — она с каждым днем приближалась к Джеку, хотя то и дело заставляла себя остановиться, достать мольберт и рисовать, чтобы разум очистился, а сердце замедлило бег.
Почти восемь лет назад она уехала из Америки — опрометчивая и беззаботная сорвиголова в поисках новых приключений. Домой она вернулась совсем другой женщиной. Она боролась с нацистами, общалась со знаменитостями, побывала в гестаповском застенке. Ее взял под свою опеку Герман Геринг и учила премудростям жизни Коко Шанель. Арлетти подарила ей перстень с рубином в память об их встрече. Оливию любили двое мужчин, одного из которых уже нет на свете. Жизнь дарила ей ярость и горе, любовь и утрату, счастье и ужас, чтобы она смогла лучше понять саму себя, свои! силу и слабости, предел своей прочности. Теперь Оливия приняла себя такой, какой стала, и была готова начать жизнь с чистого листа. Выла готова любить и быть любимой.
Наконец ее путь завершился.
* * *
Ферма располагалась в долине недалеко от Сидар-Фолс. Сначала девушка увидела ряды силосных башен, поблескивающих на солнце, а потом, на спуске с холма, пейзаж раскрылся перед ней как на ладони: большой фермерский дом посреди полей кукурузы, ячменя, пшеницы и ржи, а рядом с ним — огромный старинный красный амбар.
Оливия подъехала к дому по грунтовой дороге, восхищаясь аккуратностью и ухоженностью фермы. Стоявшая невдалеке техника была не новой, но сияла чистотой и свежей смазкой. Лошади с любопытством подходили к ограждению загонов, когда ее «форд» с грохотом проезжал мимо. Три или четыре ретривера побежали рядом с машиной, беззлобно гавкая в качестве приветствия. И вот девушка добралась до белоснежного, крытого деревянной щепой дома и с широким крыльцом впереди.
На крыльце
