Другая ветвь - Еспер Вун-Сун
Сань знает, что искусство в том, чтобы схватить черепах не слишком рано и не слишком поздно. Если сделать это слишком рано, то, пусть черепахи и медлительны, они тут же поплюхаются в воду мокрыми камнями. Если же промедлить, они насторожатся или же станут нетерпеливыми, возможно, потому что успеют проголодаться, раз — и нырнут под воду при малейшем движении. В какой-то момент, если понаблюдать за ними, они на мгновение забывают, что они — черепахи. Сань не мог бы точно сказать, когда это происходит: он может измерять время только по отношению к себе самому Для него благословенный момент наступает, когда мысли не просто лениво текут в голове, но как будто растворяются, превращаясь в бессвязные обрывки цветов и картинок, скользящие по краю сознания.
Сань поднимается, ступает в прохладную воду, делает пару бесшумных шагов и кладет в мешок первую черепаху. Ни вторая, ни третья не успевают среагировать и отправляются следом за первой. Четвертая черепаха вытягивает шею и отталкивается от ствола, но он успевает поймать ее за панцирь. Лапы беспомощно загребают воздух. Сань опускает ее в мешок к трем остальным и выбирается на берег, держа ношу в вытянутой руке. Он привязывает мешок к тенистой ветви дерева. Отец не будет удовлетворен добычей, но Сань притворится, будто сплоховал. И отец, и Чэнь поверят ему.
Он ложится в высокую траву. Ему слышно, как стукаются друг о друга панцири, как черепахи царапают грубую ткань мешка. Закрывает глаза и думает, что черепахи лежат вповалку в темноте, царапаются и кусаются, пытаясь спастись, но уже поздно: у них не осталось и шанса освободиться.
7
Ингеборг лежит без сна. Сразу после пробуждения ей часто кажется, будто она облысела. Руки тянутся вверх, чтобы проверить волосы, но она удерживает их между коленями и прислушивается. Не слышно ничего, кроме ее собственного дыхания, неровного и отрывистого, словно она только что вынырнула из кошмара. Но она ничего не помнит. Ингеборг не снятся сны: она либо бодрствует, либо крепко спит. Просыпается она с головной болью, которая иногда продолжается несколько дней — с утра до ночи.
Ингеборг садится в постели, не чувствуя волос на голове. Долго сидит на краю кровати в своей чердачной комнате, зажав руки между бедер. Она не успевает предотвратить движение: подбородок дергается вправо. Это нарушение придуманных ею правил, но оно ни к чему не приводит: ни один волосок не касается лопаток, ничто не скользит по шее. Она не чувствует даже малейшего щекочущего прикосновения, и от этого хочется кричать.
Утро такое ранее, что еще совсем темно. Вся квартира, весь дом, вся улица Ранцаусгаде спит. Ингеборг встает с напряженной шеей и вздернутыми плечами. Она едва может выпрямиться в своей узкой комнатушке с косым потолком, понижающимся в сторону заднего двора. Тут есть полоса примерно в метр шириной, по которой она может двигаться, не рискуя расшибить лоб о стену или потолок. Вдох, закрытые глаза, и вот она идет, словно по канату, ставя пятку одной ноги точно перед носком другой, слегка раскинув руки в стороны. Даже теперь ей приходится подавлять желание вцепиться в кожу головы. Нужно добраться от кровати к зеркалу, не пытаясь дотянуться до волос, которых нет. Бывало, Ингеборг приходилось кусать себе тыльную сторону кисти, чтобы пресечь порыв. Пятка перед носком, пятка перед носком, она останавливается, зная, что, если вытянет руку, сможет коснуться зеркала. Удерживает дыхание и открывает глаза. Лунный свет падает через окно в крыше над ее левым плечом, и из этого света вырастают ее волосы: закрывают половину лица, переходят на макушку и, когда она наклоняет голову к другому плечу, волной скользят вниз, окутывая плечи.
Она испытывает облегчение. Воздух, застрявший на полпути в груди, заполняет легкие, и уже с первым глубоким вдохом на Ингеборг накатывает короткое головокружительное опьянение. Она поднимает руки, зарывается пальцами в волосы и убеждает себя, что она просто обычная молодая девушка.
Генриетта как-то сказала, что у Ингеборг красивые ноги. Это произошло в ее день рождения, и Ингеборг удивилась и одновременно испугалась. Она приподнимает подол ночной рубашки, поворачивается и вертит ногами, будто это чужеродные объекты. Как выглядят ноги сестер, например Бетти Софии или Элизабет, она, конечно же, знает, но ей не нравится думать о ногах или каких-либо других частях тела как об объектах оценки, подобных пирожным, которые должны выглядеть аппетитно. Ноги — это не рыба, которую выбирают в ящиках на Гаммельстранн, и не сало в палатках у церкви Святого Николая. Если у тебя две ноги, ты нормальный, и все. Напоминание о том, что ноги могут говорить миру нечто гораздо большее, беспокоит Ингеборг. До сих пор она использовала ноги исключительно, чтобы передвигаться, и ей не хочется иметь ничего общего с женщинами, оголяющимися на Фарвегаде и Лаксегаде.
Возможно, она унаследовала ноги от матери, которой не знает?
Ингеборг опускает ночную рубашку и поднимает взгляд. Сразу вспомнилась женщина с одним глазом. Она стояла на заднем дворе, когда Ингеборг вышла из уборной. Пришлось дать ей старого хлеба. Сгорбленная нищенка недовольно заворчала и поковыляла со двора на тощих ногах.
Спустя четырнадцать дней женщина с одним глазом появилась снова, когда Ингеборг оттирала противень. Нищенка неотрывно смотрела на нее, как будто только ее и ждала. На сей раз она поблагодарила за хлеб. От изношенного темного мужского пальто и обтрепавшегося линялого платья исходила вонь, и Ингеборг пришлось дышать через рот.
Женщина не была одноглазой. Просто левое веко закрывало глазное яблоко, но не до конца. Внизу оставалась узкая полоска мерцающего белка, и, казалось, под веком может происходить все что угодно. Ингеборг смутилась, как будто неприглядный вид попрошайки был чистым маскарадом, а глаз на самом деле — неоценимым бриллиантом. И она потеряла дар речи, когда нищенка зло прошипела:
— Чего ты от меня хочешь?
Ингеборг смотрела в ее открытый рот с пеньками янтарножелтых кривых зубов, казалось, способных в любой момент погрузиться в кровоточащие десны. А потом женщина изменилась, будто по волшебству, морщины разгладились и она впервые улыбнулась.
— Ты выросла хорошим человеком, — вот что она сказала.
Сказала и подняла руку к лицу Ингеборг. Та не двинулась с места, но нищенка
