Парижанки - Габриэль Мариус
Атлантического вала[50]. Именно здесь ожидался удар войск антигитлеровской коалиции.
Информация, содержавшаяся в картах и таблицах, была бесценной, поскольку давала представление о том, чем фашисты готовы ответить на атаку и где именно ее ожидают. Именно этого и хотел Джек. Оливия уже предвкушала его восторг, но старательно сдерживала дрожь в руках от радостного возбуждения.
И вдруг похолодела.
Номер отпирали снаружи, и это мог быть только немец: больше никто не имел доступа к ключам. Первым делом девушка постаралась спасти «Минокс» с теми снимками, которые уже сделала. В номере был небольшой балкон, выходивший на рю Камбон. Не раздумывая, Оливия распахнула дверь и сунула фотоаппарат в стоявший там горшок с геранью. Ей едва хватило времени захлопнуть дверь и прижаться к ней спиной с виноватым видом.
Эсэсовец, вошедший в номер, был очень молод — теперь все офицеры были очень молоды, — в черном с головы до ног и с серебряным черепом и перекрещенными костями на кокарде. Сначала он непонимающе уставился на Оливию.
— Was machst du hier?[51] — требовательно спросил он. Затем его взгляд упал на портфель и лежащие возле него папки. — Spion![52] — закричал эсэсовец и бросился на девушку.
Она попыталась увернуться, но получила удар прямо в лицо обтянутым перчаткой кулаком.
Дальнейшее она помнила плохо. Ее тащили к дверям; лицо онемело, а во рту ощущался вкус крови. В коридоре суетились люди, кричавшие на разных языках. Потом была лестница, по которой два эсэсовца волокли задержанную вниз. На миг среди нацистских мундиров мелькнуло бледное от ужаса лицо месье Озелло, которого тут же оттолкнули в сторону.
Девушке заломили руки за спину и надели наручники. Холодный воздух коснулся лица, и онемение сменилось острой болью.
Оливию швырнули в кузов грузовика и во второй раз повезли в сторону гестаповской тюрьмы.
* * *
Прошлый визит во Френ был ужасен, но теперь девушку ждало гораздо более страшное испытание. Голова у нее раскалывалась от боли, правая сторона лица распухла от удара. Оливии никак не удавалось собраться с мыслями, хотя времени было предостаточно: в кузове она оказалась совсем одна, если не считать рослого штурмовика с винтовкой.
Когда арестованную выволокли из машины, она увидела знакомые очертания тюрьмы. От боли и страха ноги у девушки подкашивались, и двое гестаповцев, подхватив ее под руки, пронесли сквозь ворота, так что она почти не касалась ступнями земли.
Звуки и запахи Френа навалились на Оливию, будя воспоминания об этом страшном месте.
Но сначала ее привели не в камеру, кишащую насекомыми, а в общую уборную, вонючую клетушку с потрескавшейся плиткой и ржавыми трубами. Узница знала, что произойдет дальше.
Ее заставили раздеться донага и забрали одежду. Потом пристегнули наручниками к трубе, оставив ждать. Вскоре вошли два гестаповца с резиновыми дубинками и, не произнося ни слова, начали бить девушку.
Когда они закончили, появился третий, со шлангом в руках. Струя ледяной воды привела Оливию в чувство, и тело отозвалось острой болью. Ее вымыли и отвели в камеру.
Окон там не было, а потолок нависал так низко, что Оливия едва могла выпрямиться. На полу лежал ворох знакомой полосатой одежды. Охранники наблюдали, как жертва натягивает ее, а потом захлопнули дверь и ушли. Сначала Оливии показалось, что вокруг кромешная тьма, но потом она заметила под дверью тонкую полоску света, которой как раз хватило, чтобы рассмотреть насекомых, ее нынешних соседей.
На теле девушки расцветала та же карта боли, что и у Фабриса. И недалек был тот день, когда оно тоже окажется в фанерном ящике.
Узница свернулась в углу, как побитая собака, и попыталась уснуть.
* * *
По-настоящему больно ей стало лишь спустя несколько часов. Оливия надеялась, что хуже уже не будет, но молодому организму, похоже, потребовалось время, чтобы осознать пытки и передать в мозг информацию о причиненном ущербе. Вскоре боль стала невыносимой. Девушке никак не удавалось найти положение, в котором было бы хоть немного легче, а любое движение заставляло ее вскрикивать. Особенно тяжело было пользоваться ведром, которое оставили вместо туалета. И хотя лицо ей пощадили, на теле не было живого места.
Принесли обед: чашку с водой и отвратительную смесь, которую она помнила еще с прошлого раза. Оливия заставила себя поесть, поскольку знала, что ей понадобятся силы.
После этого ее не трогали весь день, насколько она могла судить о ходе времени. Метод избиения в первый же день заключения обычно оказывался весьма действенным. Узник сразу понимал, насколько беспомощен, и получал представление о том, чего ожидать в дальнейшем. И поскольку ее били, не задав ни единого вопроса, можно было не сомневаться: гестаповцы рассчитывают в самое ближайшее время вырвать у нее всю необходимую информацию.
Открылась дверь, и в ослепившем Оливию свете показалось несколько мужских фигур. Бедняжка пыталась отползти в сторону, но ее рывком поставили на ноги и поволокли в коридор.
Пока они шли, все мышцы ее тела сжимались от боли. Мимо проводили других заключенных, но узники не смотрели друг на друга.
Конвойные отвели Оливию по лестнице в подвал, где стояла большая печь. Когда они вошли, дверца печи распахнулась, и за ней полыхнуло пламя.
Послышался смех, и девушка медленно, с опаской приподняла голову.
Над ней нависала грузная фигура капитана Келлермана, чьи гиммлеровские очки все так же поблескивали на носу.
— Ну что же, вот мы и встретились снова, как я и надеялся. — Он ударил по стене печи хлыстом. — Это основной отопительный котел крыла. И твоя задача сегодня утром — подбрасывать в него топливо. Понятно? А тем временем мы поговорим.
— Я гражданка Швеции, — начала было Оливия дрожащим голосом.
— Давай не будем повторять весь этот вздор. И не жди. что твой двуличный друг Нордлинг примчится на помощь. — Кивком он подозвал охранников, которые принесли большую коробку. — А вот и топливо. Можешь начинать.
Охранники схватили девушку за плечи и подтолкнули к дверце печи, от которой шел неистовый жар. В оранжевом свете огня Оливия увидела, что именно ей предстоит сжечь. Коробка была доверху наполнена прямоугольными холстами. Ее картинами. Гестаповцы побывали у нее в студии и забрали оттуда все работы.
— Это дегенеративное искусство, — процедил Келлерман. — Мы конфисковали его, когда обыскивали твое жилье. Его необходимо уничтожить. Приступай.
Девушка продолжала стоять на месте, не в силах справиться с потрясением, как вдруг
