Парижанки - Габриэль Мариус

— Я не шпионка!

Гестаповец принялся перебирать лежащие у него на столе бумаги.

— Два старших офицера люфтваффе, расквартированных в «Ритце», написали рапорты о том, что застали вас роющейся в секретных документах у них в номерах.

— Чушь, — уверенно заявила Оливия. Она сама удивилась неколебимости в своем голосе.

Гестаповец, казалось, был озадачен ее спокойствием. Он моргнул, а она продолжила:

— Я экономка, и моя работа заключается в том, чтобы следить за порядком в номерах. В мои обязанности входит и уборка за гостями. Если старшие офицеры люфтваффе позволяют себе разбрасывать секретные документы, оставляя их на виду, пусть они и отвечают на ваши вопросы вместо меня!

— Вы отвергаете обвинения?

— Разумеется, отвергаю. — Девушка решила разыграть козырную карту: — Я убираю номер самого герра рейхсмаршала Геринга. Видите, каким доверием я пользуюсь?

— Вот именно. Мы знаем о ваших отношениях с Герингом. Он называет вас своей маленькой шведкой, не так ли?

— Он ко мне очень добр.

— Да. Но рейхсмаршала не назовешь образцом осторожности и соблюдения секретности.

— Непременно передам ему ваше мнение.

Офицер расплылся в елейной улыбке:

— К сожалению, Геринга здесь нет и спросить его мы не можем. В настоящий момент он находится в рейхе.

— Он скоро вернется, и тогда я ему расскажу.

Гестаповец пристально изучал девушку масляно поблескивающими глазками за круглыми линзами очков.

— Вы слишком дерзко отвечаете. Возможно, вы не понимаете принципов закона военного времени. Я могу приговорить вас к смерти, руководствуясь одним подозрением в вашей виновности.

Девушка постаралась скрыть, в какой ужас привели ее эти слова.

— Почему вы мне все время угрожаете? Я не сделала ничего дурного. Пригласите сюда шведского консула.

— Чего вы надеетесь добиться?

— Швеция соблюдает нейтралитет. Вы не можете держать меня здесь без оснований.

— Я могу держать вас здесь по любой причине и сколько захочу. — Он помахал рукой. — Вас отведут обратно в камеру, пока мы соберем доказательства обвинения.

— Какие доказательства?

Но ее уже вытолкнули из кабинета в темный коридор, ведущий к камерам. Больше в тот день Оливия никого не видела. Хоть она и храбрилась в кабинете у дознавателя, но в одиночной камере почувствовала настоящий страх. Даже кирпичи, из которых была сложена тюрьма, казалось, источали угрозу. Здесь она была никем и ничем, всего лишь одной из сотен запертых в камерах заключенных, ожидающих приговора. Никогда еще Оливия не чувствовала себя такой беспомощной и одинокой.

Рано утром следующего дня ее покормили. К тому времени по ней уже ползали обитатели тюремного матраса, которым ей пришлось воспользоваться, потому что спать на холодных каменных плитах было просто невозможно. К тому же насекомые быстро освоились в ее грязной тюремной одежде.

На завтрак подали водянистую вонючую кашу в мятой жестяной миске, но Оливия так проголодалась, что вылизала посудину дочиста. Прошло еще два или три часа, и ее снова вызвали на допрос. На этот раз на узницу надели тяжелые наручники, соединенные длинной цепью. Как ни странно, это приспособление больше сковало ее дух, чем тело.

Толстый офицер гестапо, которого, как она потом узнала, звали капитан Келлерман, по-прежнему сидел за столом. Охранник с резиновой дубинкой снова топтался рядом.

— Надеюсь, отведенное вам жилье было удобным? — поприветствовал ее Келлерман деланой улыбкой. — Жалоб нет?

Но Оливия не позволила спровоцировать себя.

— Никаких жалоб, — сухо ответила она.

— Прекрасно. — Гестаповец продолжал улыбаться. — В таком случае перейдем к делу. Вам вменяется в вину прослушивание пропагандистских радиопередач вражеских станций. Что вы на это скажете?

Девушка принялась лихорадочно размышлять. Нацисты панически боялись Би-би-си, которая транслировала новости, описывая события со своей точки зрения, и прослушивание британских передач считалось преступлением, за которое сурово наказывали. Тем не менее лишь единицы не слушали радио хотя бы время от времени. Дознаватель сформулировал обвинение обтекаемо, а значит, просто проверял почву, надеясь заставить признаться без предъявления серьезных доказательств.

— Кто бы вам об этом ни сказал, вас ввели в заблуждение, — объявила Оливия. — Иностранные радиостанции меня не интересуют.

— Разве у вас в «Ритце» нет радиоприемника, настроенного на волну Би-би-си?

— Разумеется, нет. Во всяком случае, я ничего подобного не слышала.

— Как вы шустро отвечаете, — промурлыкал он. — Вас неплохо подготовили к допросам, фройляйн Олсен.

— Никто меня ни к чему не готовил.

— Ваш любовник, Фабрис Дарнелл, был членом Сопротивления.

— Фабрис был обычным журналистом, — зло бросила она. — И за это ваши люди его убили. Я хочу увидеться со шведским консулом.

— Шведский консул не собирается вам помогать, — спокойно заявил Келлерман. — Теперь, когда ему объяснили, что вы американская шпионка, он не желает иметь с вами ничего общего. Он подтвердил, что выдал вам поддельный паспорт по вашей настойчивой просьбе.

Оливии показалось, что под ней разверзся пол.

— Не верю, — выдохнула она.

Черные маслянистые глаза Келлермана внимательно изучали ее реакцию.

Он сам нарушил международный закон и в два счета окажется здесь. — Капитан постучал пальцем по столу перед собой. — У меня уже есть его признание.

— Этого просто не может быть, — возразила Оливия, пытаясь восстановить дыхание. — Потому что мой паспорт в полном порядке. Я гражданка Швеции и требую встречи с работником моего консульства!

Гестаповец бросил на стол какой-то предмет, который оказался блокнотом для рисования. Девушка всегда носила его в кармане своего фартука.

— Вы рисовали портреты немецких офицеров. Вы собирались передать их Сопротивлению, не так ли?

— Это смешно! Я художница!

— Ну да, в одной руке ночной горшок, а в другой палитра? — усмехнулся Келлерман.

— И на эскизах запечатлены работники «Ритца», а не офицеры. Немцы слишком уродливы, чтобы их рисовать.

Он рассмеялся в искреннем удивлении.

— Неплохо, неплохо. Вам надо выступать на сцене.

Допрос продолжился еще три часа и вращался вокруг одних и тех же вопросов. Она лгунья. Она американка, а не шведка. Ее паспорт — подделка. Фабрис был анархистом и борцом Сопротивления. Она шпионила за офицерами люфтваффе, проживающими в «Ритце», и передавала информацию союзникам врага. Она слушала Би-би-си. Она связана с Сопротивлением и передавала партизанам рисунки, чтобы организовать нападение на изображенных там офицеров. Ее казнят за эти преступления, если она немедленно в них не сознается.

Все это время девушка стояла, и у нее разболелись ноги и спина, а сознание начинало путаться. Она держалась только потому, что понимала: Келлерман ничего не знает. Он не упомянул о Джеке, «Миноксе» или мадам Озелло. Оливия тоже старалась о них не думать, чтобы случайно или от усталости не назвать имена своих соратников. Но придерживаться роли простой шведской девушки,