Пограничник - Павел Владимирович Селуков

с чего. Васьянов сделал мне зарплату – пятьдесят тысяч в месяц. На смену «Друзьям» пришел сценарий, пишу я быстро, как правило, набело, поэтому определить по объемам прирастания рукописи, что я работаю лишь половину времени, никто не мог. Тот период жизни – почти четыре года – я помню очень хаотично и уж точно не в хронологической последовательности. Помню, как мы переехали обратно к моей матери, потому что моя зарплата таинственно исчезала. Помню, как Васьянов позвал меня в Питер, я поселился у сестры в Девяткино. Вскоре она узнала, что я наркоман. Я забыл закрыть дверь в туалет, воткнул иглу в вену, тут дверь распахнулась. Красноречиво. Закончив «Саньку», я по настоянию сестры лег в клинику неврозов на Васильевском острове. Старинное, времен Достоевского трехэтажное здание с такими высокими потолками, что не отопишь. Несчастные сумасшедшие, свернувшиеся калачиком в коридорных креслах, и я, укрывающий их пледами то ли Христа ради, то ли во искупление. В клинике я познакомился с Эдгаром и Колей. Армянин Эдгар страдал то ли избегающим расстройством личности, то ли чем-то шизоидным (не путать с шизофренией, разница примерно такая же, как между смородиной и арбузом, хотя и то и другое ягода). У Коли была эндогенная депрессия, он прыгал с одного антидепрессанта на другой, как белка по веточкам, но искомого орешка добыть не мог. Эдгар почти не выходил из дома со времен окончания СПбГУ, на момент нашего знакомства ему исполнилось двадцать шесть лет. Двадцатичетырехлетний Коля играл в андеграундной рок-группе «Формация Лимон». Если б не болезнь, он стал бы новым Миком Джаггером. Так он шутил. Оба хорошо говорили по-английски. Это произвело на меня большое впечатление. Люди, говорившие по-английски, представлялись мне людьми высшего сорта, чем-то вроде сыра с плесенью. Мы подружились, особенно с Эдгаром.

В клинике я провел месяц и сходил на презентацию «Добыть Тарковского» в «Буквоед». Там я встретил Варвару – молодую красивую журналистку, с которой работал в «Звзде». На следующий день она обратилась ко мне с просьбой починить кран. Всю дорогу я гадал – это порнографический эвфемизм или реальная просьба. Оказалось – реальная. Варвара не настолько безвкусна и прямолинейна. Вернувшись, я тут же написал рассказ «Кран».

Иногда мне кажется, что наркотики вошли в мою жизнь и так прижились, потому что давали мне возможность отдохнуть от письма. Я писал постоянно, а если не писал, то обдумывал, что напишу. Моя мысль не останавливалась, неслась лосиным гоном неизвестно куда. Нет, известно – к следующей книге, но ведь я не окажусь в книге, где же окажусь я? Мое будущее словно исчезло, уступив место будущему книг. Я мало ел, мало спал, находясь все время в творческом запое, а когда выносить это состояние организм больше не мог, прибегал к игле; уколовшись, я замирал, и все во мне замирало в необыкновенной тишине. Я сбегал от Паши-писателя в Пашу-ничто, превращаясь в плоского, как червь, человека. Я играл в автоматы на телефоне и ни о чем не думал, безудержный поток мыслей останавливался. Многие употребители мефедрона практикуют так называемый химсекс. Я в сексе не нуждался. Заперевшись на кухне или в ванной, я играл и кололся до тех пор, пока наркотик не заканчивался. Это было подлинное сокрушительное одиночество, одиночество от самого себя.

Вернувшись из клиники неврозов в Пермь, я встретил Олю и маму, полных решимости увезти меня с Пролетарки и спасти тем самым от наркомании. О наркомании им рассказала Даша, сами они ни о чем не догадывались, слишком уж велик был градус их неискушенности, чтобы они могли разоблачить мое прикрытие – пьянство. Оля не обратила внимания, что я начал носить халат и футболки с длинным рукавом, чтобы скрыть проколы на венах. Как-то в ванной она все же заметила прокол, но я обвинил в нем когти Стивена. Сейчас же, когда все открылось, правда, в щадящем свете, масштаб беды они не осознавали, впрочем, как и я. Оля и мама, соблазнившись личинами спасительниц, и примкнувшая к ним бабушка предложили радикальное решение – Петербург.

С переездом нам не повезло. Когда мы продавали квартиры, цена на недвижимость была средней, а когда пришло время покупать, взлетела к небесам. О квартире в Петербурге уже не могло быть речи. Отыграть все назад не позволяла логика событий и моя наркомания. Мы переехали в Великий Новгород. Вернее, переехали мама и бабушка. Мы с Олей уехали к Даше в Новое Девяткино и сняли там квартиру. Я не хотел жить с мамой и бабушкой. Да и они, мне кажется, не хотели.

Я не просто сбежал от наркотиков, я ехал писать великий сценарий с Ромой Васьяновым. Эта была история двух сыщиков, которые ловят маньяка в блокадном Ленинграде. Восьмисерийный триллер. Ресёрч – сбор материалов для сценария – усугубил биполярку и наркоманию. Все эти интервью, блокадные дневники, труды Гранина и Адамовича били в цель. Помню, я писал сцену, где отец и мать выбирают, какую из дочерей-близняшек кормить, потому что двоих прокормить не получится, надо выбирать. Я прожил с этой семьей пятьсот страниц, я видел их лица. Я бился над сценой несколько дней, написал и понял, что хочу умереть. Купил закладку и пошел забирать ее в лес за Девяткино. Пока я шел, наступила ночь. В Петербурге это происходит мгновенно. В двенадцать рассвет, в три закат, острый дефицит витамина D в присыпку ко всему, что меня убивало. Закладка лежала в сугробе. Термометр показывал минус двадцать. Я рылся в снегу и не мог ее найти. Вдруг я подумал, что это из-за перчаток, не дают почувствовать. Я снял перчатки и стал рыться в снегу голыми руками. Дул пронизывающий балтийский ветер. Мимо проехала машина. Я даже не подумал прерваться. Обморозив руки, я нашел закладку. Как вор, употребил ее в ванной, с трудом уколовшись негнущимися пальцами. Оля плакала на кухне, доносились всхлипы.

В другой раз я поехал за закладкой с Эдгаром и не смог ее достать из трубы ограды. Взбесившись, я побежал в строительный магазин, где купил полотно по металлу. Эдгар пытался меня остановить. Ограда примыкала к зданию Росгвардии. Едва я начал пилить, Эдгар вырвал полотно и побежал. Я бросился за ним. Догнал у метро. В ответ на мое яростное намерение ограбить киоск Эдгар предложил купить другую закладку, не у Росгвардии.

В другой раз я поехал за закладкой в Барнауле, меня пригласили туда на фестиваль имени Шукшина. Уехав за пятьдесят километров от города, я отпустил такси и ушел в тайгу. Проплутав час, я с ужасом увидел последнее деление зарядки на телефоне. Плюнув на закладку, побежал к дороге, но забыл, где она, наступила ночь, телефон сел. Июльская ночь на Алтае такая, что не видно руки перед лицом. Со всех сторон напирал лес. Я лег под ель и уснул. Утром выбрел на рельсы, пошел по ним и очутился в деревне Жилино. Там я постучал в первый же дом. Вышел мужик с ружьем, дал позвонить, приехала курирующая меня сотрудница библиотеки с мужем, я был мокрым от росы и зеленым от травы. В тот же вечер вернулся в лес и забрал закладку.

В другой раз в Иркутске, я был там на «КнигаМарте», закладка была в подъезде, лежала внутри навесного потолка. Я снял указанную плитку и ничего не нашел. Снял вторую, третью. Впав в исступление, схватил швабру и разнес весь потолок, все же отыскав клад.

В другой раз поехал в Питере за закладкой, которую спрятали за двухэтажными капитальными гаражами. Пришлось лезть на гараж и прыгать с него. Приземлившись, я сильно вывихнул ногу, не мог идти. Я пополз, нашел закладку, ползком выбрался из гаражей и заказал такси. В другой раз я поехал с загипсованной ногой за закладкой, искал ее на замороженной стройке два часа, не нашел, купил водки и уехал домой.

В другой раз мы с Эдгаром искали закладку, появились полицейские, задержали нас, но из-за того, что мы ее не нашли, все-таки нас отпустили. Я описал эти случаи не чтобы вспомнить дни лихие, а чтобы вы увидели, как это было и как это страшно.

Едва мы закончили «Блокаду», я обо всем рассказал Васьянову. Я уже признавал, что мне нужно куда-то ложиться, и надеялся, что он мне поможет. Васьянов не помог, просто оборвал со мной всякие отношения, которые не восстановились до сих пор. Ущипнув из бабушкиных наследственных денег шестьдесят тысяч, я