Пограничник - Павел Владимирович Селуков
– Чего?
– Я не знаю. Надо идти к психиатру.
– Так ходили уже. Больше заниматься спортом.
– К другому.
Я покачал головой. Зараженный пятидесятничеством – одной из самых языческих форм христианства, я верил скорее в божественное исцеление, чем в какого-то психиатра и банальные таблетки, которые уж точно никак не помогут такому исключительному человеку, как я. Вспоминая тот период, я понимаю, что не искал спасения от своих состояний, пристрастившись к ним, как мазохист, и находя в них ощутимое подтверждение своей избранности. Три дня гипомании и три дня депрессии были такими крутыми качелями, в них было столько восторга, ликования, страданий, боли, что буквально каждый день давал такие чудовищные эмоции, такую глубину, что и днем-то называться не мог, превращаясь в целую жизнь. Большинство людей, страдающих биполярным расстройством, в состоянии гипомании не способны не то что писать, а даже ясно излагать свои мысли. В голове у них все несется, все путается, мысль перескакивает с предмета на предмет, как белка. У меня тоже все неслось и прыгало, но, когда я приступал к сочинительству, талант или моя способность к концентрации, развитая шахматами и чтением книг, урезонивала их, выкладывая на дисплей связный рассказ или стихотворение. Поэтому я довольно быстро связал свои состояния с литературой, приписав рождение своих сочинений не таланту, а состояниям. «Может быть, – думал я, – это мой крест, плата за литературу, и, если я избавлюсь от состояний, литература исчезнет, и я снова стану никем».
Магнитогорск встретил нас неестественной тишиной, будто на город опустили блестящий колпак для горячих блюд. В ледовом городке на центральной площади не было ни одного ребенка. В соседнем с нами номере жили следователи СК. Валяя дурака, я попытался их подслушать с помощью стакана. Оперативник обсуждал с женой здоровье кота.
Поехали к месту трагедии. Стихийный мемориал жертвам обрушения возглавлял импозантный плюшевый медведь. Сам обрушившийся подъезд десятиэтажного дома напоминал нутро гигантского сарая, в который предметы швыряли наугад и никогда не прибирались. По торговому центру неподалеку ходили сотрудники ФСБ в масках и с собаками. Видимо, искали утечку газа. Такова была официальная версия трагедии. Бармен в баре, куда мы с Олей зашли промочить горло (Оля не пила алкоголь, а я не отказался от виски), и таксист, с которым мы доехали до бара, официальной версии не верили. Во-первых, все выезды из города перекрыты. Во-вторых, газ взорвался на девятом, почему нижние этажи рухнули? В-третьих, прилетел спецборт из Москвы, муровские «волкодавы». Я не стал говорить таксисту, что это не МУР, а СК. Не хотел рушить народную веру в сверхъестественные способности столичных сыщиков. Пошатавшись два дня по городу и набрав портретов и историй, мы с Олей уехали домой. Я был больше занят Олей, чем всем произошедшим.
За день до нашего отъезда произошла стрельба возле мэрии, взорвалась машина, она была на газу. Задерживали преступников, если верить слухам, оперативники ФСБ. В машине были иммигранты из Средней Азии. Якобы часть террористической ячейки. Еще двоих, непосредственных виновников взрыва, преследовали до границы с Казахстаном, один ушел, а второго взяли. Конечно, это были ничем не подкрепленные слухи, которые, вкупе с портретами и другими версиями, я художественно изложил в своей статье: взрыв подъезда, взрыв машины, стихийный мемориал, слухи-сплетни, страх в городе. Если честно, меня не волновало, теракт это или нет. Поймали террористов или они ушли. Я давно заметил, что наказание грешников никак не препятствует появлению новых. А переживать по поводу сизифовых дел я не умел. Мне было жаль погибших, но и жалость моя носила скорее предписанный характер, ведь я не знал никого из них. В Магнитогорске я понял, что я не журналист, я писатель.
Вернувшись в Пермь, мы с Олей расстались в атмосфере неопределенности. Неопределенность эта, однако, была видимая. Анализируя наше путешествие, я вдруг понял, что мне нужна не похожая на меня женщина, а полная противоположность, какой и была Оля. Ее молчаливость и рассудочность уравновешивали мою словоохотливость и импульсивность. То, что еще недавно казалось ее недостатками, обернулось достоинствами. И это не говоря про верность, превратившуюся из собачьей в благородную и жертвенную. Из викторианки со стажем Оля стала новоиспеченной святой. Нет, мне до сих пор хотелось иметь всех хорошеньких девушек, которых я встречу на своем пути, но иметь уже чисто физиологически, без экзистенциальных поползновений. Позицию жены я закрыл. Как мне казалось – навсегда. Оставалось только сказать об этом Тане. С этим я тянул. Она была так счастлива, как можно лишить ее себя? Но от секса я воздерживался всеми способами, превратившись в пресловутую женщину с вечно болящей головой. Если недавно я мучился с Олей из-за Тани, то теперь страдал с Таней из-за Оли. В конце концов Таня спросила меня прямо: почему мы не трахаемся? Мы ехали в ее машине по трассе, миновали Красавинский мост. Я уже так измучился, что выложил правду. В правде этой я был убийственно конкретен и сух, как автоматная очередь. Таня съехала на обочину, повернулась ко мне и сказала:
– Пошел вон.
В глазах стояли слезы. Я заикнулся было, но ее взгляд погасил порыв. Вышел из машины в грязную лужу. Таня газанула, обдав меня гнусными брызгами. Я пошел по обочине, с каждым шагом ощущая, как меня наполняет радостная ясность и восходят три сияющие скрепы – Литература, Трезвость, Оля. Никаких женщин, ничего, отвлекающего от призвания. Помню, я так преисполнился, что тут же позвонил Оле и излил на нее нового Пашу, которым стал на этой грязной обочине, я в это верил. Сейчас мне кажется, что меня взбудоражило первое трезвое и осмысленное расставание с женщиной, первый успешный опыт причинения обязательной душевной боли. Получив этот опыт, я поверил, что смогу транслировать его в любые отношения, смогу причинить душевную боль кому угодно, что не помешало мне распространить его на всего себя.
Выбравшись с обочины, я приехал к Оле, и мы бессловесно, но красноречиво воссоединились. Она снова пахла богиней, а ее лодыжки, которые я мог обхватить двумя пальцами, вызывали во мне неконтролируемый прилив нежности. Я стоял на коленях в кровати и исступленно целовал ее ступни, поменяв местами действие и чувство – раз я целую ей ноги, значит, я ее люблю.
На следующий день наступило 9 января 2018 года. Рано утром мне позвонил Демьян Бедный, брат Артёма. Прозвище он получил в школе за свое имя, был такой советский поэт – Демьян Бедный. Артём умер. Я готовился к этому, но оказался не готов. С заострившимся, выбеленным сверх всякой меры лицом, отороченным гробом, он казался пародией на самого себя, участником трагических «Масок-шоу». Естественно, на поминках я напился, даже Оля выпила три стопки и охмелела.
Недели через две очнулся я на излюбленной квартире Маши Махони. Помню, мой организм взмолился, накрыло чувство, что я хожу кругами, я в ловушке. Это бесконечное повторение, повторение, повторение. Ясность, с которой я осознавал свое положение, только усугубляла его, делала мучительнее. Я был Труманом, который знает, что находится в шоу, но не знает, как выбраться. Литература, еще недавно казавшаяся выходом из любой ситуации, вдруг показалась дверью, нарисованной на стене. Я вернулся к Оле. Погрузился в письмо. Не должен был в него погружаться, уже выгорел, но погрузился. Отдыхать я не умел. Смотрел на себя или через зеркала текстов, или сквозь водочную бутылку. Чувствовал, что долго так продолжаться не может. В марте вышла моя первая книга «Халулаец». Я ничего не почувствовал, взяв ее в руки. В ней был я вчерашний, который ничем не мог помочь мне сегодняшнему. Тогда я понял, что кайф – это писать, все остальное – ерунда. За книгу заплатили пятьдесят тысяч рублей, я отдал их Оле, мне хотелось хоть что-нибудь ей отдать, раз я не мог целиком отдать себя самого. Три дня я пил, три дня писал. Так и пошло.
Выпивая на Пролетарке по выходным, я сошелся с Никитой Пейджером. Он был годом меня старше, высокий, крепкий, весь покрытый блатными татуировками – Никита отсидел в зоне за убийство,
