Семейный лексикон - Наталия Гинзбург

— Ничего себе, она же гораздо старше тебя!

На самом деле жене Марио не было и двадцати, а Марио уже сорок.

У них родилась девочка. Отец и мать опять поехали в Париж, чтобы посмотреть на внучку. Марио не мог надышаться на свою дочку, то и дело бегал с ней на руках по комнатам.

— Elle pleure, il faut lui donner sa tétée![77] — взволнованно говорил он жене. — Господи, совсем французом стал! — вздыхала мать.

Отец, когда в этот раз гостил у Марио, был страшно разгневан, обнаружив однажды в квартире, где были его жена и дочь, первую жену Марио, ту самую Жанну, с которой он развелся, но сохранил хорошие отношения.

Дом на Сене отцу не нравился. Он говорил, что там темно и, должно быть, сыро. Жена Марио, по его мнению, была слишком маленькая.

— Уж очень мала! — без конца твердил он.

— Мала, зато изящна! — возражала мать. — Правда, ножки, ножки бы ей побольше. Не люблю маленькие ножки.

Тут отец не мог согласиться. У его матери были очень маленькие ножки.

— Ты не права! Маленькая ножка у женщины — это прекрасно. Моя бедная мама так гордилась своими маленькими ножками!

— Все разговоры у них о еде! — ворчал отец. — И квартира слишком сырая! Скажи им, чтоб поменяли!

— Ты с ума сошел, Беппино. Они обожают свою квартиру!

— Что это за работа — на радио! — говорила мать. — Когда же он перестанет заниматься всякой ерундой?

— Не знаю, не знаю, — отвечал отец. — С его способностями мог бы сделать блестящую карьеру!

Кафи умер в Бордо. Марио и Кьяромонте собрали все его разрозненные записки, сделанные карандашом, и пытались расшифровать.

Кьяромонте в Америке женился второй раз. Они с женой уехали из Парижа и обосновались в Италии.

Марио считал, что более глупого шага представить себе невозможно. Но тем не менее они продолжали дружить и каждое лето встречались в Бокка-ди-Магра. Часто играли в шахматы. У Марио уже было двое детей, и он работал в ЮНЕСКО. Отец в письме спросил у Кьяромонте, что у Марио за работа и какие там перспективы.

— Может, это уже не ерунда? Может, настоящая работа? — говорила мать.

Но отец, несмотря на утешительный ответ Кьяромонте, разочарованно качал головой; отец был очень упрям и никогда не мог отказаться от первого впечатления, поэтому так и продолжал считать, что Марио упустил блестящую карьеру.

Или, к примеру, он всегда гордился тем, что Марио, его сын, был заговорщиком и не раз пересекал границу с подпольной литературой, за что был арестован и бежал, но отец тем не менее упорно продолжал считать, что своими действиями Марио сильно подвел Оливетти и опорочил его фабрику. Потому, когда через несколько лет умер Адриано и Марио из Парижа прислал отцу телеграмму: «Телеграфируй уместно мое присутствие похоронах Адриано», отец ответил ему очень резко: «Твое присутствие похоронах неуместно».

Отец всегда очень переживал за своих детей. Он просыпался по ночам от мыслей о Джино. Уйдя с фабрики Оливетти, Джино перебрался в Милан и работал директором и консультантом крупных промышленных объединений.

— В последний приезд мне показалось, что он какой-то мрачный, — говорил отец. — Боюсь, у него неприятности! Еще бы, когда на нем такая ответственность!

Из всех нас Джино был самым верным последователем старых семейных традиций. По воскресеньям он и зимой и летом ездил в горы. Иногда с Франко Разетти, который жил теперь в Америке, но часто наезжал в Италию.

— Джино — отличный скалолаз! — говорил отец. — Просто отличный! И горнолыжник тоже!

— Нет, — возражал Джино, — горнолыжник из меня не вышел. Я съезжаю по старинке. Вот сейчас молодежь действительно здорово катается!

— Как всегда скромничаешь! — говорил отец и после его ухода часто повторял: — До чего ж он скромный, этот Джино!

— Ну и привереда этот Марио, — заявлял он всякий раз, когда Марио приезжал из Парижа. — Вечно всех критикует! Всех, кроме Кьяромонте! А что, если его выгонят из ЮНЕСКО! — беспокоился отец. — Политическая обстановка во Франции очень нестабильна! Я волнуюсь! И надо же было принять французское гражданство! Кьяромонте, небось, не принял! Все-таки дурак этот Марио!

Мать очень умилялась на детей Марио, когда он их привозил.

— Какой любящий отец! — говорила она. — Sa tétée. Il faut lui donner sa tétée! А они-то совсем французы!

— Девочка прехорошенькая, — говорила она, — но такая неуправляемая! Сущий чертенок!

— Они плохо их воспитывают, — ворчал отец. — Совсем избаловали.

— А для чего же тогда дети, если их не баловать? — возражала мать.

— Он меня назвал мещанкой! — говорила мать после отъезда Марио. — Только потому, что у меня в шкафах порядок. Конечно, ведь у них в доме полный бедлам! А Марио, он же был всегда такой аккуратный, такой педантичный! Совсем как Сильвио! Теперь это другой человек. Правда, сам он доволен жизнью!

— Он мне сказал, что я слишком правая! Вот дурак! Он говорит со мной, как будто я из христианской демократии!

— Но ты и в самом деле правая! — говорил отец. — Ты же боишься коммунистов. Это Паола Каррара тебя против них настраивает!

— Да, я не люблю коммунистов, — говорила мать. — Социалисты мне нравились, те, что были прежде. Турати! Биссолати! Биссолати, как он был обаятелен! Мы с моим отцом[78] ходили к нему в гости по воскресеньям… Может быть, этот Сарагат не так уж плох. Если б не его непроницаемое лицо!

— Хватит чушь пороть! — гремел отец. — Ты что же думаешь, Сарагат социалист? Да он самый что ни на есть правый! Настоящий социализм — это социализм Нении, а не Сарагата!

— Не люблю Ненни. Ненни все равно что коммунист! Его послушать, так Тольятти[79] всегда прав! А я этого Тольятти не выношу!

— Потому что ты правая!

— Я не правая и не левая. Я за мир!

И она уходила молодой, стремительной, гордой походкой; волосы совсем седые, развеваются по ветру, шляпа в руке.

Каждое утро, отправляясь за покупками, и после обеда, когда шла в кино, она обязательно заходила ненадолго к Миранде.

— Ты так ненавидишь коммунистов, — говорила ей Миранда, — потому что боишься: они отберут у тебя прислугу.

— Конечно, если явится Сталин, чтобы отобрать у меня прислугу, я его убью, — отвечала мать. — Как я останусь без прислуги, если сама ничего не умею?

Миранда все так же сидела в кресле, накрывшись пледом, и с грелкой; светлые волосы струились по плечам, и она по-прежнему капризно растягивала слова.

Ее родителей забрали