Пограничник - Павел Владимирович Селуков
Открыл мне Артём в трусах и с эрекцией.
– Я за Аней.
– Забирай.
Артём посторонился. Я подошел к ванной, постучал:
– Аня, открывай, это Паша!
– Иди нах!
Я застыл и тут же бросился на дверь, выломал. Аня сидела на стиральной машине абсолютно голая и ковырялась иглой в руке – не могла поймать вену. Я подошел:
– Дай сюда!
– Паша, отвали, попасть не могу. Блядь!
– Кровь вичёвая!
– Да мне похер!
– А мне нет!
Я стал отбирать у Ани шприц, она сопротивлялась, как тигрица. Мы замерли одновременно – шприц качался в моей груди. Я оглушенно вытащил его и тут же промыл. Я думал только о том, чтобы она не отняла его и не укололась. В крови, которая остается в шприцах наркоманов, есть крупицы наркотика. Аня об этом знала, потому и хотела уколоться этой кровью. Промыл я его, чтобы она точно этого не сделала. Но Аня переключилась – обняла меня и стала обцеловывать лицо, прося прощения, она понимала, что, скорее всего, я заразился ВИЧ. Да, она не вдавила поршень, это обнадеживало, но и в самой игле… Этого могло быть достаточно. Отцепив от себя Аню, я нашел в холодильнике Артёма бутылку водки, забрал ее и ушел к Махоне.
На следующий день меня разбудили Олег Воронцов и Денис Свиридов. Минут двадцать они увещевали меня образумиться и вернуться домой, не позориться. Олег мог прибегнуть и к силовому методу – посадить меня где-нибудь на цепь. Но, видимо, он уважал мое горе и понимал, что цепь тут не поможет. Они уговаривали меня до тех пор, пока я не сказал, что у меня ВИЧ, и не стал просить на фунфырик. Их лица захлопнулись. А глаза… Будто я умер. Действительно закончился. С такими глазами стоят у гроба. Они ушли.
Я прожил у Маши еще пять дней, а на шестой наступила ремиссия. Депрессия исчезла, но на смену ей пришла не мания, а нормальность, благоразумие. Был июнь 2016 года. Два месяца до моего тридцатилетия. Я ковырялся в пепельнице, как вдруг ужаснулся тому, где я. Мне же надо провериться на ВИЧ, прибраться в квартире, устроиться на работу. Вернуть Олю. Господи, Оля! Мое сердце захлестнула нежность. Я бросился домой, помылся, закинул одежду в стиральную машину, включил на компьютере сериал «Друзья» и целую неделю отходил от запоя «на сухую». Потом я вернул Олю, это было несложно, она определяла мои состояния по взгляду. По сути, она жила с тремя человеками: депрессия, мания, ремиссия. Первым делом я рассказал Оле, что случайно укололся чужим шприцем, поэтому мне надо сдать анализы, а пока мы будем использовать презерватив. Вот что еще нужно знать про наши с Олей отношения. Я старался ей не врать, рассказывать обо всем. Внутренне я делал это, чтобы гордиться собой. Но, может, и потому, что мне нравилось мучить ее оглушительной правдой. Наркотики, пьянки, драки, криминал – Оля знала всё и пребывала в перманентном шоке, но ее любовь, а я был ее первой любовью, ее Машей, покрывала все мои грехи. Ее любовь развращала меня. Я знал, что она никуда не денется, что бы я ни делал, и мне даже интересно было сделать этакое, как бы проверяя – неужели и теперь не бросит? Будто я сомневался в подлинности ее любви.
Анализы на ВИЧ, гепатит B и C я сдал на Пролетарке в частной лаборатории. Ответ должен был прийти на электронную почту, но ответа все не было. Я свыкался с мыслью, что у меня ВИЧ. Через три дня мне позвонили и пригласили к заведующей лаборатории. Все понятно, подумал я. Утешало то, что я не заразил Олю. Предосторожность с презервативами была блестящей. Я даже немного собой гордился, мог бы и не подумать. Зашел к заведующей, поздоровался, сел, она покопался в бумагах и сказала:
– Павел Владимирович, у вас гепатит С.
– И всё?
– Да.
– Блин, слава богу! Ништяк!
Однако «ништяк» тоже пришлось лечить. Но не сразу. Сразу я устроился охранником в магазин «La Cave». Ситуация была юмористической – магазин специализировался на торговле элитным алкоголем, сырами и хамоном. Надев черный классический костюм, я сидел на высокой табуретке в окружении стеллажей, ломившихся от арманьяков, вин и кальвадоса. И мне совершенно, напрочь не хотелось пить. Разве что пригубить кальвадоса, это ведь любимый напиток Ремарка, я столько раз читал о его чудесных свойствах. Работа мне нравилась – чистенько, хозяин разрешил читать книги. Да еще две молоденькие девчонки-продавщицы, пространство для флирта. Параллельно этому я стал богат. Бабушке надоело прибирать трехкомнатную квартиру, она ее продала и купила однокомнатную в нашем же доме. Остальные деньги – миллион шестьсот – она перевела Оле на нашу будущую квартиру, взнос на ипотеку. В центре занятости Оле платили шестнадцать тысяч, мне – восемнадцать. Вдвоем мы бы потянули ипотеку. Но если вдруг моя зарплата исчезнет, Оля окажется в тяжелом положении. Поэтому Оля медлила, смотрела на мое поведение. А я не хотел квартиру, ее покупка казалась мне страшным мещанством. Я хотел на море, загорать и купаться. День за днем я расписывал Оле наше дивное путешествие к морю. Оля была в затруднении: деньги ведь не ее, как она может мне их не давать, а как может давать? Обработав бабушку и маму, женщинами так легко манипулировать, я продавил поездку на море, самый бюджетный вариант. Ехали на автобусе Пермь – Геленджик. Дорога заняла пятьдесят часов. Ногами мы превратились в хоббитов. Придорожные туалеты дорожали с каждым километром и с каждым километром становились хуже. Как и еда. Но, знаете, эти невзгоды нас сблизили. Оля держала ноги на моих коленях, я массировал ее ступни, смотрел, как она спит, как мечутся под веками глаза, увидев сон. Какой-то мужчина в самом начале выпил полбутылки коньяка и уснул на полу в проходе, подложив под голову рюкзак. Сначала я считал его ничтожеством, но потом понял – гений. Проспав часов десять, он проснулся на полустанке, сходил в туалет, перекусил, допил коньяк и снова уснул часов на шесть. Во сне он дергал ногой, веселя ребенка, с нами ехало трое детей разных родителей, слава богу, спокойные. На седьмом часу езды расхотелось смотреть в окно – пейзажи мучили своей предсказуемостью. Интернет почти не ловил. Водитель включил сериал из коллекции телеканала «Россия». Тут я зауважал наш коллектив. Многие потребовали выключить телевизор, усугубляющий наше положение.
Геленджик встретил нас сорокавосьмиградусной жарой. Мы вышли из автобуса на стоянке в середине «серпантина». До самого горизонта простиралось море. Один взгляд на него смыл с нас тяготы дороги, ведь в жизни редко бывает, когда мучился не зря. Многие россияне справедливо полагают юг – раем. И пусть я перегрелся в первый же день, не надев бейсболку в зоопарк, и двое суток провел в туалете, пусть одинокая Оля шла ночью сквозь Геленджик в круглосуточную аптеку, а я трясся за нее на унитазе, пусть на пляже было столько людей, что он напоминал лежбище тюленей, все это не смогло испортить моего нового счастья – тактильного. Обычно я был счастлив удачным мыслям и хорошим книгам, счастье мое происходило в голове, за исключением, может быть, секса. В Геленджике я распробовал счастье горячего песка под ногами, теплого моря, вкуса соли, когда лизнул Олино плечо, вечернего бриза по лицу. Бывало, я подходил к какому-нибудь интересному дереву и гладил его кору. Если дерево было изящным, я приговаривал: «Как ты тут, Изабелла? Не вползают ли муравьи в твои маленькие щелки? Не блюют ли отдыхающие под ноги? Держись! Если б я был деревом, я хотел бы быть только с тобой!»
Стоящая рядом Оля приревновала меня к дереву. Я не шучу.
– Кто такая Изабелла?
– Одна темпераментная испанка. У Воронцова на свадьбе познакомились, туда-сюда.
– Туда-сюда?
– Туда-сюда.
– Ты с ней общаешься?
Я посмотрел на Олю – она была мучительно серьезна. Пронзило – как же я ее измучил!
– Оля, нет никакой Изабеллы, я валяю дурака.
– Я понимаю, что ты валяешь дурака, я не дура, но имя же откуда-то у тебя вырвалось.
– Это сорт винограда! И вина! «Изабелла» здесь повсюду! Оля, я люблю только тебя. Если б я был деревом, я бы хотел, чтобы ты растопила мной печь.
– Срубила бы?
