Корабль. Консархия - Томислав Османли

— Не хотите ли Вы чего-нибудь выпить, — растерянно спросил Савин, усадив его в кресло, где он обычно сидел сам и читал все более частыми бессонными ночами.

— Сядь, — сказал ему Паканский. — И, пожалуйста, не выкай мне.

Савин сел на край кровати и зажал голыми коленями руки.

— Что-то не спалось, и вот решил зайти, — сказал консарх странным тоном. — Надеюсь, не помешал.

— Конечно, нет, — пытается быть вежливым Савин.

— Я плохо сплю в последнее время, — говорит Паканский, не слушая его.

— И ты тоже? — искренне удивляется его старый школьный приятель.

— А ты-то почему? — ответил ему вопросом на вопрос консарх.

— У меня произошло брачное кораблекрушение, — сказал Слободан и не смог дальше продолжать короткое признание, а просто добавил: А потом мой мир почему-то рухнул…

— Вот именно! — Славен Паканский поднял палец. — Со мной то же самое. Раньше все имело смысл. Я любил жену. Побеждал конкурентов. Радовался своим успехам. Наслаждался победами в боях. Сейчас меня ничто не радует. Ты прав, мой мир тоже рухнул.

— Тебе нужен кто-то…

— Правильно, кто-то. У меня есть все, но при этом нет никого, — говорит Паканский и, следуя странному ходу мыслей, совершенно неожиданно встает и направляется к окну.

— Может, тебе «Бессон» попробовать, — пытается помочь Савин…

— Только его мне еще и не хватало, — обернувшись к нему, задумчиво говорит консарх.

Паканский открывает окно и, прежде чем войти в парящую кабинку, поворачивается к растерянному Савину и, пытаясь перекричать шум вновь проникшего в комнату сильного ветра, громко кричит:

— Мне отчаянно нужен сон, понимаешь?!

Савин не успевает подтвердить, что полностью его понимает, а Славена Паканского уже нет за открытым окном, из которого дует холодный ночной ветер…

79.

Антон Поляков включает коммуникатор и нажимает код Татьяны Уровой. На экране появляется ее лицо.

— Дорогая Татьяна, — высокомерным тоном говорит кандидат на пост Председателя биржи, — я хотел бы увидеть Вас как можно скорее.

— Могу я узнать причину этой встречи? — спрашивает Урова с другой стороны.

— Я бы хотел, — начинает единственный кандидат в будущие Биржархи и делает паузу, стараясь побыстрее подыскать подходящее выражение, — я хотел бы подарить вам новую орхидею…

Она какое-то время с удивлением смотрит на его лик на большом мониторе в своем кабинете. Когда она решает подтвердить согласие кивком, Антон Поляков уже отключился.

Татьяна Урова задается вопросом, стоит ли ей позвонить и отказаться от встречи, ведь по тону ей абсолютно ясно, что это будет значить. Она уже уничтожила Лидию, своего виртуального двойника, свой последний эротический аватар, свою вторую, искусственно созданную личность из параллельной, экзотически окрашенной жизни с консархом, который — впервые за все время ее пребывания на этом посту — несколько дней не появлялся у себя в кабинете… Хоть это и понятно, учитывая известие о внезапной смерти его жены Софии от обширного инсульта, такое поведение для консарха не характерно.

Татьяна Урова закрывает глаза, как она это делает в судьбоносные моменты, и всей своей женской и политической интуицией чувствует, что — так же, как и у Карана, звезда ее нежного «консархито» Славена Паканского начинает закатываться, терять свой блеск и резко приходить в упадок, а звезда Антона Полякова сияет все ярче, и в одно мгновение понимает, что если она не примет высокомерное предложение эгоцентричного бисексуального бюрократа о приватной встрече, эта звезда в самое ближайшее время грозит сжечь и испепелить ее.

Точно так же, как было с Эмилианом Контевым, бывшим консархийским биржархом, ее давним тайным любовником и финансистом, о ярком сиянии звезды которого она позаботилась лично. И потом, после его грубого и беспричинного разрыва с ней, лично обзвонив мировых финансистов, используя персональные коды связи, к которым она имела доступ по службе, именно она помогла его звезде упасть и погаснуть…

Она понимает, что ее жизнь скоро пойдет по новому направлению, совершенно противоположному тому, по которому она еще недавно искренне хотела идти. Она понимает в то же время, как прочно в нее проникла консархия, что она переполняет ее и управляет ею, как живое существо, которое, думает она, питается ею самой, ее бытием, ее судьбой, самой ее жизнью.

Горечь охватывает ее в одно мгновение.

На краешке глаза появляется прозрачная капля, но она не позволяет ей скатиться по щеке и энергичным движением вытирает ее.

Она глубоко вздыхает, отгоняет последние мысли об упущенной возможности, потому что хоть и знает, что это путь в никуда, но все равно говорит себе, что все ее возможности связаны с ее карьерой. Как всегда в ключевые моменты своей жизни, она профессионально фокусируется на себе — и начинает готовиться. Сначала невольно, затем все более профессионально в ней снова оживает ее альтер эго, которое теперь предстает в совершенно новом и неожиданном виде.

Единственное, чего не было у нее ни в тот момент, ни когда-нибудь после, — это столь некогда частого побуждения то к спонтанному, то вообще к какому угодно оргазму. Она становится чистым профессионалом, бесполым, бесчувственным.

Такой, — подумалось ей, — она в сущности была всегда.

80.

— Ваше Превосходительство, — осторожно начинает Джамбаттиста Буонависта, когда на экране появляется ухоженное, серьезное лицо министра Халифата Ясина бин Хашеми, — Вы сказали, что инвестируете определенную сумму, а не что дадите кредит. Мы не можем принять кредитные обязательства.

Иннокентиус сидит в сторонке в своем сикстинском кабинете и, не в силах изменить ошеломленного выражения лица, замерев, следит за общением двух министров.

— Высокопреосвященство, — спокойно отвечает Хашеми, — кредит будет преобразован в депозит, как только вы выполните оговоренные условия.

— Но ведь мы уже сделали это, — терпеливо отвечает Буонависта. — Все ваши условия соблюдены, хотя Святому Престолу было совсем непросто…

— Все, кроме одного, — замечает халифатский министр по исламской глобализации, не проявляя особого интереса к жалобной песне Буонависты, — размещение мечети на самой высокой платформе консархии Корабля и Прибрежья. Это та консар…

— Я знаю, какая! — перебивает Буонависта, — мы и этим займемся. Я позвоню вам в самое ближайшее время. До свидания, ваше Превосходительство!

— Мое почтение, Высокопреосвященство! — ответил бин Хашеми.

Только отключившись, кардинал Буонависта немедленно просит соединить его с гиперепископом Каллистратом из консархии Корабля и Прибрежья.

— Ваше гиперблаженство, — говорит Буонависта командным тоном после обмена вежливыми приветствиями и выражениями уважения. — Послушайте меня внимательно! Вы должны согласиться на возведение исламского храма на самой высокой площадке капитального здания вашей консархии. Как я вам уже объяснил, это сбалансированная альтернатива, вы же понимаете, что…

— Да, но ведь… — пытается возразить Каллистрат, — мне даны гарантии… высшая европеальная верхушка…

— Ну, так считайте теперь, что они полностью отказываются от данных