Кладбище нерассказанных историй - Джулия Альварес
Эти истории вновь пробуждают в Филомене тоску. Она все еще тоскует по своему Пепито, который в ее снах всегда остается маленьким мальчиком, и мечтает, чтобы ее мама вернулась, как обещала. Время от времени, наведываясь в свой кампо, Филомена спрашивала, нет ли каких-то новостей. Для нее приберегали слухи и cuentos[318]: ее мать видели, когда она выходила из carro público[319] в Харабакоа; она работала в немецкой семье на Плайя-Дорада; продавала билеты на улицах Пуэрто-Плата; пьяная танцевала в баре в Кабарете; она снова вышла замуж в Нуэва-Йорке, и у нее есть маленький сын. Больше историй, чем Альтаграсий, которые могли бы их прожить!
Каждая из них – это ручеек надежды, впадающий в реку, которая выходит из берегов, пока Филомена не начинает верить, что утонет в печали. Она пытается забыть свои надежды, похоронить их глубоко в сердце. Нельзя поддаваться отчаянию, как донья Бьенвенида.
«Ах, мама», – бормочет Филомена за работой. «Ах, мама», – говорит она, порезав палец секатором. «Ах, мама». По радио в кольмадо Бичана она слышит репортаж об очередном moreno Americano[320], убитом на улице. Полиция удерживала его восемь минут и сорок шесть секунд, и что кричал el pobre hombre[321], умирая? Momma, Momma – по-английски это означает «мама». По словам падре Рехино, Иисус тоже звал свою мать на кресте. Даже Богу нужна мать!
По ночам она достает из-под матраса коробку из-под сигар и рассматривает единственную фотографию своей матери, которая у нее есть. Папа разорвал ее и выбросил в мусорное ведро, но Филомена вытащила кусочки и склеила их скотчем. Снимок испещрен складками, напоминающими строчки слов на надгробии Бьенвениды, но Филомена все равно различает милое смуглое лицо, так похожее на лицо Перлы, но с глубоко посаженными глазами Филомены. Она целует фотографию, а затем достает остальные памятные сувениры: мамину мантилью, которую та надевала на мессу, ее четки с облупившимися белыми бусинами, похожими на жемчужины, три полосатых камушка, символизирующих удачу, и, наконец, маленький медальон с изображением la Virgencita de la Altagracia – этот образок Филомена тоже целует.
В детстве Филомене приходилось прятать эти сокровища от папы, которого приводили в ярость упоминания об esa sinvergüenza puta porquería[322]. Что же до маминого обещания вернуться, то Филомена никогда не осмеливалась говорить о нем ни с кем, кроме Перлы, которая считала его глупым сном.
Теперь, работая на cementerio[323], Филомена вынашивает идею зарыть свою коробку с сокровищами рядом с доньей Бьенвенидой или, еще лучше, рядом с доном Мануэлем, где она будет под надежным присмотром Эль Барона. ¿Y quién sabe?[324] Возможно, Эль Барон использует свои силы, чтобы воссоединить Филомену с матерью. Филомена подумывает попросить разрешения у доньи Альмы, но что, если донья начнет разбирать ее просьбу по косточкам и засыплет ее вопросами? Что все это значит? Кто эта женщина на фотографии? Что она сказала тебе, когда уходила? Филомена этого не вынесет. Рана все еще болит. К тому же у доньи и так полно хлопот.
При первой же возможности Филомена закопает свою коробку рядом с коробкой дона Мануэля. Взамен Филомена обещает дону Мануэлю, что будет так же верна его надгробию, как и надгробию Бьенвениды.
Она обнимает шар и оживляет его поцелуем.
Мануэль
Мне приходится несколько раз перечитать имя в медкарте, чтобы в это поверить: Бьенвенида Трухильо! Мне любопытно, но я соблюдаю осторожность. В бегах я научился осмотрительности. На нашем маленьком острове каждый знает кого-то, кто знает, кто ты такой. Если станет известно, что Мануэль Круз жив и здоров и работает в Нуэва-Йорке, а не гниет в джунглях Центральной Кордильеры после безуспешной попытки сбежать на Гаити, расплачиваться придется моей семье на родине. И этим дело не кончится. Длинные руки режима простираются далеко за пределы страны. Доминиканцы становились жертвами убийц или пропадали без вести в Мехико, в Гаване, на Кубе и в этом самом городе.
В больнице Святого Винсента не так много иностранных врачей, поскольку здесь неохотно принимают наши дипломы. Но из-за войны медицинских работников не хватает, и благодаря вмешательству доктора Бил меня наняли ее помощником, чтобы я по мере необходимости ее замещал. Доктор Бил представила мое дело на рассмотрение комиссии и надеется, что, сдав экзамены, я смогу получить лицензию. Как только это произойдет, она планирует открыто взять меня в штат на должность врача.
Пока же она, по ее выражению, закрывает глаза на то, что я занимаюсь ее пациентами. «Просто постарайтесь, чтобы все оставалось шито-крыто», – еще одно выражение, которое я еще не выучил на бесплатных курсах английского в библиотеке, но его значение достаточно ясно. Меня унижает необходимость скрываться, ведь на родине я был полноправным врачом и состоял в штате той самой клиники в Сантьяго, где раньше наблюдалась донья Бьенвенида. Там наши пути никогда не пересекались: она была в изгнании во Франции, а к тому времени, как вернулась и на нее было совершено покушение, я уже покинул страну. Хорошо, что мы никогда не встречались, поскольку сейчас мы оказались лицом к лицу в ее больничной палате в Нуэва-Йорке.
Как я и слышал от своих коллег, она приятная, sencilla[325] дама без претензий и высокомерия. Но история еще долго будет ломать голову над тем, как такую хорошую женщину угораздило выйти замуж за самого дьявола. Разумеется, теперь она его бывшая жена. Тем не менее я не намерен терять бдительности. Она может выдать меня, даже сама того не желая.
Время от времени у доньи Бьенвениды бывают посетители, и некоторые из них, как я подозреваю, могут быть шпионами Эль Хефе. Самый частый из них утверждает, что он пуэрториканец, недавно вышедший на пенсию со службы в полиции Нью-Йорка. Чем больше вопросов задает мне этот Аристид Рамос, тем больше мне становится не по себе. Столкнувшись с Рамосом в палате доньи Бьенвениды, я всегда держусь деловито и немногословно.
Доктор Бил, разумеется, понимает мою осторожность. Во время гражданской войны она была в Испании и чего только не навидалась: лазутчиков, предателей, секретных агентов; видела трупы, сброшенные в братские могилы. Однако ей жаль эту женщину. Донья Бьенвенида ничего не знает о резне – несомненно, по собственному выбору. Но иногда человек заходит слишком далеко, чтобы открыть глаза и
