Музейная крыса - Игорь Гельбах

Со временем у всех, включая и мою мать, возникло превратившееся в уверенность впечатление, что Дитер – человек если уж и не нашего круга, то ему, этому кругу, никак не чуждый. В поведении же Норы того периода появилась не только горделивая манера, но и определенная смелость в сочетании с тягой к театральному поведению, что несколько раз проявилось неожиданным образом.

Так, однажды оказалась она вместе с Дитером в «Березке» – сети магазинов, продававших импортные товары и продукты питания за валюту и разнообразные ее заменители, выдававшиеся работавшим за границей советским гражданам. Дитер отошел к какому-то стенду, в то время как Нора, подошедшая с продуктами в ярких упаковках к кассе, открыла сумочку и достала оттуда пачку долларов.

Возникший как из-под земли сотрудник охраны или филер из конторы схватил Нору за зад и, когда она повернулась, спросил с усмешкой:

– Ну-ка расскажи, как ты эти доллары заработала? Передком, наверное?

В ответ Нора ударила его по лицу замороженной бараньей ногой в стокинетте, синтетическом чулке, филер отлетел в сторону, а Нора тоном возмущенной жены воскликнула:

– Дитер! Меня тут хотели ограбить и изнасиловать!

Мгновенно появившийся Дитер тут же объяснил директору и сотрудникам охраны магазина, кем он, собственно, является. Его визитная карточка произвела впечатление, Нора его невеста и расплачивалась принадлежащими ему деньгами. Никакой необходимости вызывать консула, милицию и составлять протокол нет, утверждал директор. Дитер между тем настоял на составлении протокола о происшествии, подписанного директором и двумя свидетелями. В протоколе поведение Норы было зафиксировано как самооборона.

К счастью, челюсть у филера осталась целой, никаких провокаций против Норы или Дитера не последовало, а решимость Норы уехать из родных краев укрепилась.

Почему я рассказываю об эпизодах физического насилия, связанных со мной и с Норой? Во-первых, потому, что они сыграли определенную роль в наших судьбах: я отправился в армию охранять заключенных, а Нора после истории в «Березке» окончательно решила уехать за границу. Во-вторых, совсем не случайным кажется мне именно то обстоятельство, что в обоих случаях речь шла не о каких-либо протестных диссидентских выступлениях, а, собственно говоря, о хамстве, и если персонаж вроде меня тогдашнего мог воспринимать физическое насилие как естественную и неискоренимую часть жизни, то Нора, в отличие от меня, хотя и отреагировала первоначально на посягательство филера совершенно жестким, физическим действием, позднее, придя в себя, поспешила принять решение, позволявшее надеяться на невозможность повторения чего-либо подобного в будущем.

Итак, я вел себя пассивно и плыл по течению, а Нора была готова к переменам.

В итоге вопрос подарка от нашей семьи был решен достаточно традиционно: Норе и Дитеру достались кое-какие сохранившиеся в семье драгоценности, что произвело весьма приятное впечатление на Дитера. От Андрея молодые получили одну из его работ – вид Университетской набережной со сходящимися рядами светлых домов в перспективе и несущейся на зрителя расширяющейся глади воды, так словно река изливалась из широкого, сужающегося к узкому горлу бокала, и оттого отражения домов на переднем плане были вихляющие и колеблющиеся, что создавало удивительное впечатление призрачного города.

Работа эта напомнила мне пейзажи ван Гойена с изображением воды, занимавшей примерно три четверти полотна. Позднее в одном из наших разговоров Андрей признался, что вода притягивает и манит его. «Наверное, это моя стихия», – сказал он.

2

Через год Нора вышла наконец замуж за Дитера и за несколько дней до бракосочетания познакомилась с приехавшими в Ленинград Оттмаром и Урсулой фон Ляйтнер. Они остановились в «Астории», так как не хотели тревожить ни родителей, ни Дитера с Норой, снимавших небольшую квартирку недалеко от нас и не позволявших нам скучать.

Родители Дитера оказались воспитанными и вполне интеллигентными людьми. Ничего другого, впрочем, никто и не ожидал. Они приехали в Питер не только на свадьбу сына, но и для того, чтобы поближе познакомиться с семьей невесты, городом, его музеями и его живописными окрестностями. И все эти планы им удалось осуществить.

Центральное же событие их поездки в Ленинград было отпраздновано в банкетном зале «Астории». И контр-адмирал, и мой отец прибыли на церемонию бракосочетания и банкет в парадном облачении, при кортиках. Присутствовал на банкете и кое-кто из представителей городских властей, вовлеченных в осуществление проекта, одним из участников которого был Дитер. Все прошло чрезвычайно достойно, но несколько официально.

«Треска во льду и советское шампанское», – так прокомментировал Андрей эти несколько часов скуки, которые ему и Агате пришлось выдержать наряду со всеми остальными. Не произвели на него впечатления ни старое серебро, ни сервировка стола, ни даже отражавшиеся в бесчисленных зеркалах блюда с заливной рыбой, тонко нарезанной семгой с дольками лимонов, вазы с икрой и множество бутылок «Советского шампанского», «Столичной» и грузинских вин «Мукузани» и «Хванчкара».

Спустя полгода подошло время отпуска Дитера, и Нора съездила вместе с ним в Мюнхен. По возвращении она сообщила родителям, что укрепилась в своем решении уехать в Германию после окончания служебной командировки мужа. Слушая ее впечатления о поездке, я заметил, что она следует определенной фразе из модного в ту пору романа Томаса Манна «Доктор Фаустус», где повествователь описывает Мюнхен следующими словами: «Красота города, его монументальная, вспоенная горными ручьями буколичность, теплая синева альпийского неба, конечно же, радовали глаз…»

Слово «модное» использовал я лишь для того, чтобы отметить, что знакомство Норы с этим романом было связано с культурными интересами того круга, к которому она принадлежала, с его искренней увлеченностью творениями «сумрачных германских гениев». Что, естественно, характеризует лишь узкую часть всего спектра культурных интересов и устремлений того времени. Для Андрея, например, ряд имен, таких, скажем, как Томас Манн и Герман Гессе, чтимых в кругу, к которому принадлежала Нора, просто не существовал. Что же касается, например, Достоевского, то его Андрей называл «романтиком с гнильцой» и последователем бульварно-патетической ветви французской литературы, возникшей из дурно понятого и непереваренного Виктора Гюго.

Прошло еще два года, и Дитер с Норой уехали из Ленинграда в Мюнхен. И по-моему, родители мои наконец-то почувствовали себя счастливыми и успокоились.

3

Поначалу, после приезда Норы в Мюнхен, молодая семья поселилась в принадлежавшей родителям Дитера квартире на Агнесштрассе в Швабинге. В квартире этой родители его жили в те времена, о которых было приятно вспоминать теперь, когда им принадлежал дом в Грюневальде, неподалеку от студии «Бавария-фильм». О том периоде напоминали несколько полотен, написанных в духе экспрессионизма, бывшего в ходу во времена их полубогемной молодости. Обрамленные полотна за стеклом висели в длинном коридоре с неяркими светильниками под потолком.

Жизнь в старой части города на левом берегу полноводного Изара, прогулки с Дитером по Леопольдштрассе, пикники в прилегающем к реке Английском парке – все нравилось Норе. Каждое лето они с Дитером уезжали на