Кладбище нерассказанных историй - Хулия Альварес

«Я всего лишь хочу защитить тебя, мой Хефе. Ты же знаешь, я жизнь за тебя отдам».

Но есть кое-что, чего я не могу ему дать, – наследник. Моя проблема не в бесплодии, я раз за разом беременею, но через несколько месяцев у меня случается выкидыш.

В моих покоях в президентском дворце сменяют друг друга специалисты. Они назначают всевозможные методы лечения: вагинальное спринцевание, щадящую диету, спокойный режим, никаких выездов в свет, приемов, публичных выступлений. Меня раскармливают, пичкают лекарствами и народными средствами. Моя горничная, которая воображает себя curandera[284], готовит мне чаи – ромашковый, кампешевый, té de San Nicolás[285]. Для изгнания демонов, мешающих мне выносить ребенка, приглашают сантеру. За всем, что я делаю, тщательно следят. Я начинаю чувствовать себя узницей в золотой клетке. В редкие визиты моего Хефе я плачу в его объятиях, что только отталкивает его. Никому не разрешается посещать мои покои без его дозволения – как мне говорят, для защиты моего здоровья и жизни. У Эль Хефе так много врагов.

Единственным исключением является Хоакин, который регулярно заходит ко мне в своем новом качестве правой руки Эль Хефе – должность, которой он обязан моему представлению и рекомендации, а также своей собственной хватке и хитрости. Он держит меня в курсе событий, как надежная сорока, приносящая новости. Ходят слухи, что у Эль Хефе роман с ревнивой и властной женщиной, такой же волевой, как и он сам. Она серьезная соперница, Эль Хефе не просто развлекается, подобно всем мужчинам. Хоакин опасается за свое положение в случае, если я впаду в немилость.

Мой похоронный звон раздается, когда эта любовница рожает сына.

Филомену пробирает дрожь. Близится вечер. Солнце стоит низко в небе, отбрасывая за каждую могилу странные тени. Скоро стемнеет, впереди безлунная ночь. Но Филомена не может уйти, ее удерживает щемящая надрывность голоса. Она тоже хотела маленького мальчика. Она тоже потеряла своего Пепито.

Бьенвенида продолжает свой рассказ, не обращая внимания на настроение и молчаливые размышления смотрительницы. Она тоже во власти своей истории.

– Однажды Хоакин приходит с хорошей, по его словам, новостью. Его голос полон напускного воодушевления, но слова противоречат напряженному выражению его лица. «Человек, который прежде всего спасет самого себя» – так охарактеризовал его писатель, о котором я упоминала. Я все больше и больше ощущаю в его теплом отношении ко мне некоторую отстраненность. Хоакин сообщает, что мне предстоит отправиться в Париж и показаться всемирно известному репродуктологу.

Моя первая реакция – прилив счастья. Наконец-то я получу Эль Хефе в свое распоряжение! Мы сможем возродить нашу любовь, пересекая океан и любуясь закатом с палубы корабля. «Когда мы отплываем?» – спрашиваю я Хоакина, как наивная девочка, каковой все еще остаюсь в глубине души.

«Бьен, ты же знаешь, что это невозможно. У Эль Хефе нет времени на отдых. У него много работы. – Хоакин цитирует один из постулатов режима, который он сам сформулировал для Эль Хефе: – Mis mejores amigos son los hombres de trabajo[286]. Мужчины, которые работают, и женщины, которые повинуются», – с усмешкой добавляет Хоакин.

Через несколько дней я уже на борту парохода, направляющегося во Францию. В Гавре меня встречает посол, который и наносит удар. За время, пока я была в пути, конгресс принял закон, согласно которому брак считается недействительным, если по прошествии пяти лет в нем не появилось детей. Разумеется, это возможно только потому, что наш брак гражданский. Первый брак Эль Хефе, заключенный в церкви, может аннулировать – и через несколько лет аннулирует – только папа римский.

По дороге в отель я падаю в обморок в машине посла.

Филомена вытирает слезы, стекающие по щекам Бьенвениды. Старики в кампо утверждают, что второго ноября камни плачут на полях смерти, где много лет назад гаитян порубили, как тростник. Но День мертвых наступил и прошел.

– Ya, ya, донья Бьенвенида, – успокаивающе произносит Филомена. Ей следовало бы избавить бедную женщину от проживания заново этих печальных воспоминаний. Но Филомене хочется дослушать ее рассказ до конца. Своего рода экзорцизм, и не только для Бьенвениды, но и для Филомены.

– Меня принимают в Доме безмятежности, женском монастыре в предместье Парижа, который также служит временным пристанищем для незамужних беременных женщин и девушек. Добрая пожилая монахиня, sœur[287] Одетта, выхаживает меня, убеждая принять то, что невозможно изменить.

«Но я все делала правильно, – говорю я в свое оправдание, как будто sœur Одетте под силу изменить мое положение. – Я дарила ему всю свою любовь. Как он может этого не понимать?»

«Нам никогда не понятны пути Господни», – вздыхает пожилая монахиня, выдавая, что всю жизнь пребывала в замешательстве. Завеса наивности медленно и мучительно спадает и с моих глаз.

Sœur Одетта вытирает мне слезы, и ее рука задерживается, поглаживая мои щеки, а в глазах застывает вопрос. «Чего я не понимаю, так это что такая хорошая женщина, как вы…» – сестра Одетта умолкает, но я про себя завершаю ее мысль: «Что я нашла в таком мужчине, как Эль Хефе?» На этот вопрос не сможет ответить за меня даже писательница, которая взялась за мою историю.

Альма

Альма заинтригована явной тягой Филомены к надгробию Бьенвениды. Смотрительница добросовестно навещает остальных, останавливаясь, чтобы почтить Эль Барона, у снежного шара папи, покачивая его и глядя, как падают снежинки. Но перед скорбным лицом Бьенвениды она задерживается, погруженная в свои мысли, и иногда протягивает руку, чтобы погладить гипсовые щеки.

Брава тоже заметила эту тягу, но ее она не удивляет.

– Искусство сплошь и рядом действует на людей таким образом, – говорит она Альме. В галереях и музеях иногда можно увидеть, как кто-нибудь не может оторвать взгляда от определенного лица или сцены, изображенных на холсте, вставленных в рамку и висящих на стене. Мурал Диего Риверы заставляет разинуть рот от восхищения при виде всех этих обезличенных рук, которые управляют миром. Пейзаж Ван Гога воскрешает в памяти поле подсолнухов возле дома, где ты провела детство.

История Бьенвениды определенно задела Филомену за живое.

По мнению Бравы, не сама история. Скорее, лицо или настроение скульптуры. Ведь откуда Фило вообще может знать эту историю? Брава сама узнала ее только для того, чтобы удовлетворить любопытство, когда Альма заказала эту работу.

– Спроси любого прохожего на улице о Бьенвениде Трухильо, и, готова поспорить, никто не сумеет сказать, кто она такая. Возможно, им покажется знакомой фамилия Трухильо, но не более того. Она стерта из учебников истории. – Брава делает размашистый жест, словно закрашивая фигуру