Другая ветвь - Еспер Вун-Сун

— Они его режут?

Вопрос задает Ци. Сань не отвечает, но прижимает мальчика к себе и обнимает, как обнимал свою семью при прощании. Он все еще будто чувствует под ладонями позвонки младшей сестры, ее хрупкие ребра, расходящиеся от позвоночника. Поднявшись на палубу, Сань пообещал себе, что никогда не произнесет имен матери, братьев и сестер. Никогда не назовет их ни вслух, ни во сне, ни в мыслях. У них нет имени до тех пор, пока он снова не ступит на землю Кантона.

— Теперь, когда мы прибыли на место, — говорит Сань, — произойдет множество странных вещей. Как во сне. Но однажды ты проснешься и снова окажешься дома.

3

Она словно проходит по сцене в театре, где покосившиеся стены, ограничивающие задний двор, стрехи и развешанное для просушки белье — это декорации, а окна домов — ложи с нетерпеливой публикой. Только закрыв за собой дверь туалета, задвинув задвижку и сев на газету, Ингеборг может наконец выдохнуть в полумраке. Сидит, положив ладони с раздвинутыми пальцами на бедра.

Головная боль уселась над бровями, словно птица с рисунка детей торговца Бука, за которыми Ингеборг когда-то присматривала. Конечно, эта птица никуда не улетит, разве что покружит по голове, чтобы потом снова сесть между глаз, расправив крылья.

Откуда взялась птица? Или эти колени? Она сжимает их, словно пытается выдавить из них ответ. Почему ей не может быть все равно? Даже король с королевой едят пирожные со взбитыми сливками и ими же испражняются, как говорит Генриетта.

Она пробует улыбнуться при мысли об этом, но, когда короткий сноп света, проникающий через вентиляционную решетку в верхней части двери, касается ее ладони, она мечтает о возвращении домой. Где бы и каков бы он ни был, дом.

Она три раза шевелит большим пальцем.

Моя фамилия Никтосен. Сейчас вы будете свидетелем того, что никто никогда еще не видел.

4

Сань прикрывает собой мальчика, когда по палубе начинает грохотать гром. Китайцы вздрагивают, по трюму мечутся летучими мышами тени. Ци начинает всхлипывать, и Сань возвращается в лето своего детства, в те дни, когда влажная жара нарастала и поднималась к небу, словно последняя куриная фрикаделька, всплывающая в жиру, вращаясь все медленней, становясь все поджаристей и румяней, — и вот уже первые удары грома обрушиваются на плотный облачный покров, пытаясь пробить его; снова и снова, громче и громче раздаются каскады оглушительных раскатов. Дрожа, Сань считал секунды между ударами грома и сверкающими на небе молниями, а они все сверкали и сверкали, и все вокруг будто вибрировало от электричества, пока наконец небо не прорывалось дождем, и вода сначала капала, а потом лилась на землю, мгновенно преображая переулки и улицы в бурлящие коричневые потоки и пенящиеся реки.

В это мгновение Ци цепляется за Саня и Сань мысленно стискивает руку матери. Он — ребенок, чувствующий на щеке прикосновение ткани материнского платья. Он вдыхает ее запах. Мама прижимает влажную тряпицу к его горячему лбу и рассказывает сказку, в которой всегда нужно держаться указанного пути.

Шум над трюмом неумолчный, однообразный: звуки будто движутся по кругу. Голос, который Сань узнает и который принадлежит господину Мадсену Йоханнесу, становится громче. Грохочут по палубе деревянные колеса, и Сань внезапно понимает, что происходит: господин Йоханнес приказал рикше возить себя в двуколке по палубе и теперь кому-то кричит.

Часть китайцев столпились у трапа, вытягивают шеи. Есть что-то знакомое в непонятных выкриках — тон голоса, монотонные повторения. Кричащий похож на торговца, зазывающего покупателей на рынке.

Сань вытирает вспотевшие ладони о бедра. Ему приходится признать, что он не имеет ни малейшего представления о том, что их ждет наверху. Что именно продает кричащий и по какой цене?

Здоровенный моряк-иностранец орал, покачиваясь у стойки бара, в кабачке Лю сяньшэна[2]. Сань неподвижно сидел на лавке у двери. Ему запрещено было находиться в порту. Он должен был доставить животных и мясо и сразу вернуться с тележкой обратно на бойню, но Лю никогда не доносил отцу и разрешал Саню сидеть и читать по складам иностранные газеты. Трое моряков словно обезумели. Рыжий разбивал одну бутылку за другой о барную стойку, повсюду поблескивали осколки и разлитая жидкость. Жирный разглядывал застывших за столиками китайцев и злобно ворчал из-под фуражки, а самый здоровенный из моряков взобрался на стойку, доски которой прогнулись под его весом: алкоголь обтекал его ноги и струйками сочился на пол.

Сань не сразу понял, что моряк мочится на Лю. Здоровяк стоял, раскинув руки, а его моча с плеском хлестала по хрупкой фигурке трактирщика. Рыжий громко гоготал, жирный хрюкал в свой стакан. Лю не двигался, даже руки не поднял, пока струя мочи била ему по плечам, лицу и груди. Закончив, моряк повернулся к залу, его красный член свисал из открытой ширинки, напоминая Саню кишки, которые выдавливали из брюха туш на бойне. Здоровяк тяжело слез на пол, застегивая ширинку, и пнул барную стойку с такой силой, что деревянная конструкция развалилась: доски и брусья с грохотом рухнули на землю. Он крикнул что-то, и все трое, покачиваясь, потянулись к выходу, где Сань прятался за своей газетой. Тут здоровяк внезапно остановился. Он сказал что-то Саню, и тому пришлось поднять глаза.

Лицо моряка напоминало распухшую маску, состоящую из красных и белых пятен. Его тонкие, белые, словно у феи, волосы стояли торчком, глаза были желтыми, как яйца попугая. От него разило спиртным, потом и мочой. Хотя Сань был до смерти напуган, он все же догадался: от него ждут ответа. Он решил рискнуть. «Йес, сэр!» — сказал он. Моряк оскалил кривые желтые и щербатые зубы, будто собирался откусить Саню голову, а потом расхохотался. Слюна полетела изо рта, и Сань почувствовал на лице ее влажные брызги. Затем трое моряков, все еще смеясь, вывалились из кабачка. Сань выронил газету, и только когда хотел подобрать ее, заметил клочки бумаги, прилипшие к кончикам пальцев: он вспотел так сильно, что края газеты совсем размокли там, где он держал их. Он встретился взглядом с Лю сяньшэном: у того были мокрыми лицо и рубашка. Сань встал и, не говоря ни слова, выскочил за дверь, преследуемый стыдом, причину которого не мог понять.

Шум и крики на палубе затихают. Становится совсем тихо. Вскоре рикшу заталкивают в трюм к остальным. Он мокрый от пота и часто дышит. Он кажется невредимым на вид, но не говорит ни