Непрощенная - Альберт Анатольевич Лиханов

Наутро Алёна вышла, одевшись по-дорожному. Хотя солнце и грело, она надела поверх платья демисезонное пальто — просто на всякий случай. Элла встретила её перед домом на жеребце. Одетая в брюки, похожие на солдатские галифе, в чёрном жакете и в шляпе, похожей на мужскую, она неплохо выглядела — этакий полувоин, уверенно сидящий в седле, только вместо сабли — гибкий хлыст. Рядом стояла понурая лошадка, запряжённая в двуместный возок, а вожжи держал Готфрид.

— Садись, фрау Алле! — сказал он как-то озорно. — Я буду у тебя кучером!

На крыльце, перед которым всё это происходило, никого не было, но когда отъезжали, Алёна заметила в окне второго этажа женскую фигуру, которая резко отпрянула в глубину комнаты.

Сначала они прокатились по красной парковой дорожке, потом выехали на просёлок. Впереди гарцевала Элла, и земля из-под копыт её коня летела навстречу повозке. Готфрид натягивал вожжи, притормаживая, увеличивая расстояние повозки от наездницы. Похоже, паренёк знал своё дело, и Алёна похвалила его.

— Это ещё что, — ответил мальчишка. — Я умею и верхом! Умею запрягать лошадей. И верховых, и в упряжь.

— Наверное, без этого нельзя в деревне? — спросила Алёна.

— А ты где жила? — спросил любопытный мальчик. — В большом городе?

— Нет! — рассмеялась она. — В маленькой деревушке.

— Тоже умеешь запрягать?

— У нас была корова. Я доила её.

— Нормально! — по-взрослому ответил Готфрид. И ещё удивил: — И много у тебя коров?

— Была одна, её немцы чуть не забрали, — ответила Алёна и споткнулась.

— Какие немцы? — спросил пытливо мальчишка.

Она спохватилась, да поздно. Надо было как-то ответить. Она сказала, чуть подумав:

— Военные. Ваши.

— Ваши? — удивился он. Усмехнулся: — Не твои?

— Нет, не мои, — ответила она, и продолжила: — Забрали почти всех коров, тут же их убили.

— А людей? — спросил Готфрид.

— Забирали в концлагерь.

— И там тебя подобрал Вилли? — повторил чьё-то словечко этот мальчик.

— Нашёл, — ответила Алёна, а помолчав, согласилась, — а может, и подобрал. Я погибала.

Дальше они ехали молча. Коляска плавно скатывалась в неглубокие ямины, медленно выкатывалась из них, и горизонт то сужался до ближнего леска, то вдруг отодвигался, открывая чёрный лес вдали.

Чтобы прервать молчание, она спросила:

— А когда ты меня свозишь к Рейну? Вилли так о нём тоскует. Это большая река?

— О! — восторженно воскликнул Готфрид. — Про Рейн нельзя рассказывать. Его нужно просто увидеть. Конечно, свожу!

— Элла хочет показать тебе восточных рабочих, — неожиданно и совсем по-взрослому проговорил Готфрид. — Она хочет, чтобы ты при ней поговорила с ними по-русски.

— Зачем? — вскинулась Алёна. — И почему не предупредила?

— Хочет сделать тебе сюрприз, наверное? — пожал он плечами.

Они миновали один перелесок, другой и подъехали к зданию, похожему на свинарник. Да это и был свинарник. Изнутри барака неслось хрюканье и раздавались какие-то голоса. Элла, ускакавшая далеко вперёд, теперь стояла возле барака, похлопывала хлыстом по блестящему сапогу и говорила кому-то:

— Шнель! Шнель!

Алёна хотела было ей что-то сказать, хотя бы поговорить вначале, но времени для объяснения не осталось.

Из свинарника вышли немолодые женщины в одинаковых резиновых фартуках, которые делали их похожими друг на друга. На ногах у них было что-то вроде калош, надетых на носки или вовсе на босу ногу. Головы были обвязаны платками едва ли не по самые глаза. И это лишало их возраста — будто сёстры рядком стоят.

Держались они поближе друг к другу, выглядели покорно, даже смиренно, словно были обучены вести себя тихо, мирно, без признаков беспокойства.

— Этих работниц привезли с востока, — подошла Элла к Алёне, всё ещё сидевшей в коляске. — Они говорят на славянском языке, но не по-польски. Поговори с ними, развлекись...

Она повернулась к этим женщинам, держась за коляску, и продолжила:

— Посмотри на них! Типичные унтерменши!

— Что это? — спросила Алёна. Она впервые слышала такое слово.

— Недочеловеки!

Алёна сжалась. Она боялась этих женщин. Она знала, что они скажут, если узнают, кто она. А тут ещё Элла с её уверенными повадками, демонстративным превосходством, без всякой жалости.

— Разве же бывают недочеловеки? — удивилась она довольно громко, конечно же, по-немецки.

И вдруг ей ответили — не по-русски, но очень близко к нему:

— Быва-юдзь! Ашче как бываюдзь!

Говорила одна из свинарок, стоявшая в центре. Самая, наверное, старшая, хотя разобраться, кому сколько лет, Алёне было не под силу. Она сошла с коляски, приблизилась к свинаркам. Вздорная мысль явилась к ней, пока она одолевала эти шажки, чтобы подойти к женщинам. А они — все до единой — не на лицо её уставились, а на живот.

— Это жена моего брата, — повысила голос Элла, чтобы её все услышали.

— Откуда вы, женщины? — спросила по-русски Алёнушка, едва сдерживая слёзы. Ей показалось — она снова в концлагере и подошла к своему отряду.

— 3 Беларусци! — ответила всё та же, видать, всё-таки старшая среди них. И без передыху и без всякого смущения спросила:

— А ты, дзеточка?

— Из России.

— Из Москвы? — восхитилось сразу несколько голосов.

— Нет, — ответила Алёна, с трудом понимая, что сказать. Бухнула невпопад: — Из концлагеря...

— Не! — замотала головой старшая, и женский строй зашептался, рассыпался, чуточку разошёлся по флангу. — Оттуда только сюда умолить можно.

— Или в печку! — прибавил кто-то.

— Во-во! А ты... Ишь, какая...

— Верьте — не верьте, — покачала головой Алёнушка и повернулась, чтобы сесть в коляску.

— Тогда, значит, подстилка немецкая, — проговорил ей вслед чей-то жёсткий голос. Она остановилась. И эти женщины за спиной, видать, испугались. Та, старшая, цыкнула:

— Дурная ты голова! Язык покоя не даёт! А если деваться некуда!

— Подеваться всегда есть куда! — заспорил жестокий голос. — Небеса велики! А совесть мала!

— Не завидуй! — крикнула старшая. — Не догонишь!

Когда ехали обратно, и Готфрид, и Элла не раз спросили, что такого наговорили Алёне эти унтерменши. Элла предлагала:

— Хочешь, скажу управляющему! Их выпорют!

Алёна не плакала, нет. Наоборот, глаза будто высохли и горели от сухости. Ей следовало умыться. Вода была в доме и была в свинарнике, конечно, но здесь, на обратном пути, ни