Сомнительные активы - Лика Белая

— Твоя Рейн, она умна и расчетлива. И опасна.

Иван насторожился, почувствовав знакомый спазм ревности — почему "твоя"?

— В каком смысле?

— Она не пытается тебя сломать, не борется с твоим бунтом. Она предлагает тебе инструменты. Самый опасный соблазн — соблазн стать взрослым. Потому что взросление начинается с осознания простой, неприятной вещи: никто не виноват в твоих проблемах. Ни отец-тиран, ни непонимающее общество, ни несправедливое устройство мира. Никто. Кроме тебя самого. И это знание… оно парализует. Или освобождает.

— Я это понял, — впервые за весь разговор прозвучал голос Ивана. Он был тихим, но твердым, без привычных ноток нытья или вызова. — Кажется, понял.

— Понять — мало, — парировал отец, и в его голосе прозвучала знакомая нетерпимость к любым полумерам. — Нужно действовать. А действовать сложно. Легко — ныть и обвинять. Легко — сбежать в запой, как ты вчера, прикрываясь творческим кризисом. Сложно — прийти утром и разгребать последствия. Алиса Сергеевна предложит тебе сложный путь. Я всегда уважал сложные пути. Хотя должен признать — они почти никогда не приводят туда, куда ты изначально планировал. Именно поэтому я до сих пор здесь, на вершине, а не где-нибудь в середине пищевой цепочки.

Он поднялся с кресла, его фигура снова обрела привычные монументальные очертания, отбрасывая длинную тень на паркет.

— Контракт с "Граммофоном" — твой. Распоряжайся. Вкладывай, проматывай, делай что хочешь. Но с этого момента, Иван, ты лишаешься самого ценного актива, который у тебя был все эти годы.

— Какого? — Иван почувствовал, как у него перехватывает дыхание.

— Права винить в своих неудачах меня. С сегодняшнего дня все твои провалы — только твои. Все победы — тоже. Неприятное чувство, да? Страшновато остаться один на один с самим собой без этого удобного щита.

Он повернулся к камину спиной, давая понять, что аудиенция окончена. Разговор закончен. Приговор вынесен. Но это был странный приговор — не "к пожизненному заключению в тюрьме отцовских ожиданий", а "к свободе". К страшной, неудобной, одинокой свободе взрослого человека.

Иван вышел из кабинета, чувствуя, будто прошел через химическую чистку. С него сняли старую, удобную, простроченную годами кожу жертвы, вечного подростка, борющегося с родительским авторитетом. А новая кожа оказалась невероятно чувствительной. И очень уязвимой. Каждый порыв ветра, каждое случайное слово теперь будут достигать самых нервных окончаний, не встречая на своем пути привычной брони.

Он шел по темным, пустынным улицам старой Москвы, и в голове у него медленно, как пазл, складывалась новая, пугающая своей простотой картина. Алиса со своим холодным прагматизмом, предлагающая инструменты для строительства. Отец со своей выстраданной, циничной мудростью, отнимающий последние детские привилегии. И он — больше не ребенок, запертый между ними, вечный заложник их противостояния.

Он был просто человеком, который наконец-то получил право на собственную жизнь. И ответственность за нее. Не за "жизнь вместо отца" или "жизнь наперекор отцу", а просто свою. Со всеми ее ошибками, победами, сомнениями и музыкой. Той музыкой, которую никто, кроме него, не напишет.

Он достал телефон, и его пальцы сами набрали номер. Не Алисе. Ей он должен был представить не слова, а результат. Лене.

— Лен, привет. Ты где?

— Дома, смотрю сериал про упырей. Что, опять натворил дел, принц? Устроил дебош в "Энрико"? Сжег папину машину? — ее голос звучал устало, но в нем была знакомая нота готовности к любому апокалипсису.

— Слушай, а ведь этот мой вчерашний загул, он странным образом пошел на пользу.

В трубке повисла красноречивая пауза.

— Ты куда-то упал после того, как я ушла? — наконец поинтересовалась Лена. — Головой?

—Вроде нет, хотя я не уверен, не всё помню — он не смог сдержать улыбки. — Включай компьютер. У меня есть идея для сингла. Настоящего.

— Сейчас? Вань, ты уверен? Может, тебе все-таки полежать? Выпей валерьянки, аспиринчика.

— Да я в норме. Неожиданно. И, кажется, в своем уме. Что, честно говоря, пугает больше всего.

Он улыбнулся про себя, и эта улыбка была не горькой или язвительной, как обычно. Она была решительной. С легкой, почти невесомой долей иронии над самим собой, над этой внезапной, неожиданной взрослостью, свалившейся на него как снег на голову.

Он понял новые правила игры, которые сам же и невольно установил. Отец покупал лояльность и требовал результатов. Алиса продавала эффективность и стратегию. Что же мог предложить он, Иван Воронцов, он же IVAN V, человек без щита и без масок?

Правила игры наконец проступили сквозь туман. Отец покупал лояльность. Алиса продавала стратегии. А что мог предложить он? Только того неуклюжего, оголенного человека, что прорвался вчера сквозь заученные позы — того, кто способен на чудовищную, неудобную честность.

Что ж. Значит, так тому и быть. Он повернулся и зашагал прочь, нащупывая в кармане телефон. Предстояло познакомиться с тем, кто остался за этой тишиной. И договориться с ним о совместных действиях.

Глава 23. Искусство падать вверх

Воздух в зале был кристально-холодным, словно вымороженным специально для нее. Алиса стояла у панорамного окна, вглядываясь в ночную Москву — ослепительную, равнодушную, где за каждым окном горел чужой успех. Где-то там, в этих сверкающих башнях, решались судьбы корпораций, заключались многомиллионные сделки, а она вот уже третью неделю не могла выбить оплату от Игоря Петровича за переделанный в пятый раз проект.

— Опять от проблем в зал сбежала? — голос за спиной прозвучал тихо, но ясно, нарушая тишину пустого зала.

Михаил стоял в проеме, и в его привычной, чуть усталой позе читалось все то, что они давно перестали проговаривать вслух. Три года назад он точно так же встречал ее здесь — после провала первого крупного тендера, когда казалось, что карьере конец. Тогда он просто молча протянул ей гантели и сказал: «Лучше ломай железо, чем себя».

— Я пришла думать. У вас тише, — ответила Алиса, не отрываясь от окна. В отражении стекла она видела его приближающуюся фигуру.

— Значит, проблема серьезная. Обычно ты здесь решаешь вопросы кулаками и железом, а не философскими размышлениями.

Когда она наконец повернулась, его взгляд был таким же, как всегда — безжалостно-четким, выявляющим каждую ложь, в том числе и ту, что она рассказывала самой себе. Она впервые заметила у его глаз новые лучики морщин — молчаливые свидетельства всех тех лет, что она