Другая ветвь - Еспер Вун-Сун
— А что мне делать? — наседает Ци.
— Ты должен играть. Какая у тебя любимая игра?
Мальчик возит по земле носом башмака.
— Ты что, никогда не играл?
Ци пожимает плечами.
Сань не мог заставить себя расспросить его о прошлом. Как расспрашивать, если он сам не хотел говорить о своем. Не для ребенка это — слушать, как он ходил в порт разыскивать отца и брата. В газетах он прочитал, что «боксеры» штурмовали Пекин. «Ша! Ша! Ша! — неслось отовсюду. — убей! убей! убей!» Целью были иностранцы в посольском квартале, но солдатам удалось оттеснить нападающих. Пекин был осажден, и каждый день приносил новые слухи о том, кто побеждает. Немецкого посла вроде бы убили по дороге к Цзунли ямэнь, министерству, отвечавшему за внешнюю политику, и коалиционные силы в составе пятидесяти тысяч солдат атаковали «боксеров». Ходили слухи, что город освободили и теперь правительственные войска преследуют участников восстания.
В тот день в порту царила обычная суета. Идут погрузка и разгрузка, в очередь выстроились повозки, загруженные тюками чая, тали переносят сети, полные ящиков, на причал, блеют козы, мелькают паланкины и рикши, фоном звучат крики и скрип подъемных механизмов. Сань заметил белый столб дыма на рейде. Он не производил впечатление чего-то ужасного и выглядел так, словно на поле жгли сорняки и старые рисовые листья. Потом кто-то повесил объявление на торце здания: на борту иностранного судна произошел пожар, и теперь оно ждет очереди на ремонт. Но в течение последующих двух-трех дней Саню удалось сложить из разрозненных слухов совсем другую картину. С дюжину мужчин спрятались под мешковиной и на двух сампанах подплыли к судну. Никем поначалу не замеченные, они вскарабкалась на борт и зажгли огонь вдоль фальшборта. Экипаж вслепую отстрепивался и в конце концов заживо сгорел. Некоторые моряки вскарабкались на мачты и оттуда прыгали в воду. Но их поджидали сидевшие в сампанах «боксеры» — стоило морякам вынырнуть, их били копьями прямо в лицо. Вода потемнела от крови. Вскоре подоспела полиция. С обеих сторон раздались выстрелы, начался хаос. Сампанам удалось пристать к берегу, но за их пассажирами началась охота. «А вдруг отец с братом были среди них? — думал Сань. — Были ли они вообще во все это замешаны?»
Он складывает бумагу, а Ци смотрит. Занятие успокаивает, и он не думает ни о чем, кроме следующего движения. Пальцы проводят по сложенному краю, словно по лезвию ножа. У него получается кораблик. Он ставит его на колени мальчику, и Ци поднимает на него глаза.
— Прямая нога не боится кривого ботинка, — говорит Сань.
Ему страшно, но он надеется, что мальчик не заметил, как дрожат его руки. Он видит, как господин Мадсен Йоханнес расхаживает взад-вперед, приподнимает черный цилиндр, чтобы отереть платком пот со лба, как засовывает два пальца под галстук-бабочку, чтобы глотнуть воздуху. Выглядывает солнце. Дождь еще немного моросит — падают редкие золотистые капли — и наконец перестает. На солнце сверкают серебряные часы — господин Мадсен Йоханнес достает их из жилетного кармана. Взглянув на циферблат, он разворачивается и бросается в барак за спиной Саня. Вскоре Сань видит его на балконе, где уже сидит женщина по имени Айо, жена ученого Логонама, готовая развлекать гостей восточными песнями. Господин Мадсен Йоханнес кладет обе руки на перила. Сань не может разобрать, щурится он от солнца или улыбается.
И вот уже их хозяин рычит так, что его слышно во всем Китайском городке:
— Играйте. Сейчас. Плэй. Синг[4].
Айо тут же начинает стучать небольшим молоточком по деревянным брускам, и мелодичный звук пробуждает городок от сна. Женщина начинает петь. Сань слышит струны циня, за которым вступает липа. Вместе инструменты создают грустную мелодию, которую так любил отец. Он всегда говорил, что эта мелодия напоминает ему о весне. Отец и брат не вернулись ни той весной, ни следующей. Но, по мнению Саня, время года никогда не заканчивается в определенный день календаря. Это всегда плавный процесс, состоящий из тысяч мелких перемен и изменений.
Со сцены отвечают звонкие удары тарелок и реплики актеров, и Сань расправляет плечи. Скоро в Китайском городке покажутся первые гости. Да вот же они, за оградой.
Между нами проходит невидимая граница, думает Сань. Между нами, китайцами, выставленными напоказ, и пришедшими посмотреть на нас европейцами.
Ворота открываются, и городок заполняется мужчинами в темных шерстяных костюмах и начищенных ботинках и женщинами в длинных светлых платьях с маленькими зонтиками от солнца или в соломенных шляпках. Столик Саня окружают любопытные. Он накрывает своей рукой руку Ци, успокаивая. Над ними стоит супружеская пара, у обоих бледные лица и круглые от удивления глаза. Сань макает кисточку в тушь и проводит вертикальную линию по бумаге. На белом вырастает черная бамбуковая ветвь, а под ней — иероглиф. С поклоном головы он отдает паре рисунок и видит, как они вертят листок так и сяк, будто он нарисовал карту сокровищ.
С точно таким же непониманием Сань столкнулся в Кантоне, когда чиновники вертели в руках его бумаги. Больше года он многократно обращался в полицию и другие официальные инстанции, но так и не получил от них никакой информации об отце или брате. В некоторых кабинетах на него глядели враждебно, в других просто пожимали плечами. Никто не подтвердил, что они зарегистрированы как преступники. Из иностранных газет Сань знал, что повстанцы, задержанные после событий в Пекине, были казнены. Им отрубили головы, которые потом валялись на площадях, словно рассыпавшиеся дыни. Все, кто потерял близких, расспрашивали людей на улицах тайком, потому что боялись репрессий. Сань не мог спать. Он лежал, вытянувшись на матрасе в хижине, и лишь иногда ненадолго задремывал днем. В его коротких снах огонь становился металлом, металл превращался в воду, вода — в дерево, и снова бушевал огонь. Ночами он выходил, цепляясь за последнюю надежду. Кабаки. Вдруг пьяный иностранец или чиновник проговорится?
Перед столиком появляется следующая пара. Женщина хрюкает от смеха, от дыма сигары мужчины щекочет в носу и Сань опускает голову. Он рисует, пытаясь найти равновесие между формой и пространством на бумаге. Он хочет, чтобы его запястье управляло движениями, а движения были совершенными и легкими, но вместо этого кисточка из овечьей шерсти цепляется не пойми за что. Он чувствует, что на его лице, превратившемся в маску, застыла улыбка, а то, что он рисует, — просто судорожная мазня по бумаге.
Рисунок не становится лучше, когда на листок шлепается бумажный кораблик. Женщина кричит, а мужчина
